Легенда Рейлана

Объявление

Фэнтези, авторский мир, эпизоды, NC-17

Марш мертвецов

В игре апрель — июнь 1082 год


«Марш мертвецов»

В Остебене и Лунных землях со сходом основных снегов нежить захватывает как никогда огромные территории, оттесняя людей к самым предместьям столицы, а обитателей дикого края – в стены последнего оплота цивилизации на северном берегу реки Великой, деревни Кхевалий, и дальше, за воды, в Анвалор или же вовсе прочь с севера материка. Многие умирающие от Розы теперь, если не сожжены, восстают "проросшей" жуткой болезнью нечистью и нацеленно нападают на поселения живых.



«Конец Альянса»

Альянс судорожно вдыхает, ожидая бед: сообщения, что глава Культа Безымянного мёртв, оказались неправдой. В новых и новых нападениях нежити и чёрнорубашечных фанатиков по обе стороны гор явственно видится след Культа.



«Венец или Кровь»

В Северных землях ухудшается ситуация, голодные бунты выходят из-под контроля. Вампиры требуют крови и свержения императора. Между кланами натягиваются отношения. Лэно повернулись спиной к короне и выжидают момента нанести удар. Принцесса сбежала из столицы вместе с братом-бастардом и по слухам укрывается в Хериане, а сам император сидит на троне, который ему не принадлежит.



«Тени былого величия»

Силву столетиями отравляли воды старого Источника. В Гилларе изгнанники поклоняются Змею, на болотах живёт народ болотников, созданный магией Алиллель. Пока бог ламаров - Аллор, наслаждается жизнью в смертной оболочке, его мир медленно умирает. У королевы эльфов массовые убийства в Девореле и переворот у соседей-ламаров под боком. Орден Крови набирает силу и готовится свергнуть узурпатора с ламарского трона.


✥ Нужны в игру ✥

Алекто Сэлтэйл Гренталь Лиерго Джем Перл Айрэн ди’Кель
Игра сезона

По всем вопросам обращаться к:

Шериан | Марек

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Легенда Рейлана » Личные отыгрыши » [24.06.1081] Праздник и волчьи ягоды.


[24.06.1081] Праздник и волчьи ягоды.

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://sg.uploads.ru/3KCRW.jpg

- игровая дата 24.06.1081 года
-локация посёлок Ровильче, западной территории Остебена
- действующие лица
Чеслав, Ярса


А приключения — это как раз то, что хорошо кончается. Если они кончаются плохо, то их называют неприятностями.

   Жаркий и ветреный, удивительно длинный день катился к закату, добавляя к синеве утомлённого неба прозрачность, а праздник травников и молодёжи миновавшей отроческую пору, был в Ровильче в самом разгаре. На обширной прогалине, недалеко от озёрного берега, были выставлены рядами столы, лавки, лёгкие холстяные шатры, украшенные папоротником, лавандой, марьянником и ветками боярышника. Полыхали смоляные бочки. Факелы золотыми рыбками вспыхивали в глазах. Пели камышовые свирели, переливами растекались густеющим мёдом мелодичные цитры и время от времени серьёзным рокотом, словно из под земли, вступали тимпаны. На открытом огне готовились большие куски мяса – жир слезился с них ароматным стежками, и возмущённо шипел на углях. Трактирщик с горкой наваливал в миски обжигающую ячменную кашу. Стройными рядами, как новобранцы, стояли кувшины с ягодными настойками, а за ними, проверенным авангардом, возвышались бочки с квасом и медовухой. Селяне и гости, нарядные, шумные, хмельные, в венках, у некоторых он уже перекочевал с головы на шею, и украшал её цветочным ярмом, сидели за столами, бродили, танцевали, жадно ели и ещё более жадно пили. Смех, топот, взрывы споров и потом – громогласного хохота, шелест крашенных женских юбок, губы в улыбках – молодые и старые, перламутровые бусы на шеях девушек, полосатые коты попрошайки и широкие плечи мужчин, цветы в гривах лошадей и сладковатый запах из жаровен от шатров знахарей- всё дышало, веселилось, сновало и звенело.

   - Добро пожаловать в Ровильче, не побрезгуйте провести марьянник с нами! , - расцветая улыбкой подошла к двум молодым всадникам, только что подъехавшим, пышная русоволосая трактирщица, - У нас вволю угощения, самые легконогие девушки и огромный костёр запылает совсем скоро на берегу, его искр хватит на всех!
   Приезжим было на вид двадцать с чутка лет, оба худощавые и высокие.  Рыжеватый шатен, с надменными серыми глазами, в полном облачении инквизитора, чистом, словно пару часов как вынутым из сундука, неохотно спешился.
   - Вот незадача, Вальдштайн, - обратился он к своему темноволосому спутнику, одетому простым дорожным манером, - Я вообще из головы потерял этот дедов праздник, умучаемся теперь. И не добиться нам толка раньше чем пары дней, они ж сегодня перепьются все тут все. Мы, голубушка, по делам, нам не до костра, - строго ответил он женщине.
   - Странно что не до костра, - сдвинула густые брови трактирщица, - Обычно ваши милости как раз до этого дела крепко охочи, но уж будьте любезны, не портите честному люду гулянье, а то наши мужья ловки с вилами обращаться, не дай Творец прикопают случайно в соломе, - сурово прошипела она приблизив лицо к невольно отпрянувшему инквизитору, - Эй, Динка, Орэська ! Принесите ребятам по венку и проводите к свободному столу! , - она громко захлопала в ладоши и круто повернувшись по королевски удалилась.
   - Фойрр знает что, - недовольно пробурчал инквизитор, носивший  имя Ранон, - Девушки, вот не надо пожалуйста, это воронье гнездо на голову я не одену, у нас дела, - замахал он руками на двух смуглых простоволосых девиц, выпорхнувших на зов трактирщицы и с хихиканьем пытавшихся нахлобучить венки из травы и синих цветов на головы гостям, - Чес, чего отмалчиваешься? Поехали отсюда, ну их под драконий хвост.
   - Ты чего топорщишся как мокрый кот? Куда мы поедем на ночь глядя? Ни ночлега ни ужина нам сейчас во всём посёлке не сыскать – все здесь веселятся. Да и про заботу, ради который ехали, может услышим от кого, - Чеслав затянул повод своего гнедого, позволил Дине? Орэси? одеть на себя венок, а второй помог, - прихватил товарища за плечо заставляя подсогнуться, - засмеявшись девица плотно насадила плетёнку Ранону  до самых бровей, - Пошли, не важничай, хоть перекусим, да среди весёлых людей посидим.
Приобняв одну из девушек за плечи Вальдштайн пошёл к шумливым столам. Не пожелав расставаться с мечом и арбалетом, второй инквизитор последовал за ним.

   Орэся и Диана отнеслись  к выпавшей на их долю миссии со всей серьёзностью. Сначала они проводили приезжих к стойке с травяными да ягодными настойками и шутками и уговорами заставили перепробовать все восемь сортов: вишнёвую, перцовую, на кедровых орешках, малиновую – ооочень сладкую, клюквенную, на чабреце, яблочную, и сливовую. Потом отвели инквизиторов к вертелам с мясом и котлам с варевом. Там гостям вручили по миске с печёными овощами и доброму куску свинины каждому, а на запивку – по холодному кувшину медовухи, тяжёлой и духовистой.
   - Примоститься бы нам ещё, а, сударыни, не укажите куда? - сказал Чес, наблагодарив девушек, - Мы не лошади, есть да пить на ногах способностей не имеем.
   - Стол нужен, да хорошо б под деревом, - одобрительно кивнул Ранон, которого наливки немного смирили с царящим вокруг бесшабашным духом сельского праздника.
   - Все лавки заняты, сожалеем, - развела тонкими руками Дина, - Народ и так кто на чурбанах, кто на коленках друг у друга пристраивались. Вон там сидят не так густо, - она махнула на стол, за которым сидела одинокая троица, - крепко сбитый бородач, чернявый парень, и диковатого вида глазастая девица, - Попроситесь подсесть, у нас все люди  сегодня добрые- добрые – пропела она на последок, - Увидимся ещё! – и удрала с подругой к котлам, откуда взывал уже несколько раз  к ним голос трактирщицы.
   - Пойдём, сгоним их, - решительно двинулся к указанному месту сероглазый инквизитор, - У меня уже с голода слюни сейчас носом пойдут.
  - Зачем «сгоним» ? – удивился Чеслав, - Поговорим, подвинуться чуть, не пришпиленные же они.
   - Потому что мы – представители Огненной Инквизиции, - с жаром заговорил Ран, - Мы можем весь их праздник разогнать, к ядрёне ульве. Ты правда сейчас больше похож на лесного бродягу, но бляху с фениксом нацепишь по верх плаща, и с можем на всех правах требовать уважения и особых привелегий.
   - Ты опился что ле сливовой настойки? – прищурился Вальдштайн, - Именем Братства ты хочешь себе чужую скамейку под зад выторговать? Это что ли по твоему будет уважение?
Под эту перепалку инквизиторы почти добрались к столу обособленной компании, но тут вперёд них метнулся широкий гривастый парень, в распоясанной кумачовой рубахе. Обнимая обоими руками початый кувшин вина он с размаху плюхнулся на скамью рядом с глазастой девкой, так, что та чуть не подпрыгнула. Приветственно что то промычав он развалился локтями на столе, занимая долгосрочную позицию. Бородач, не теряя добродушной ухмылки наклонился через стол к незванному гостю, и что то сказал, сопроводив слава молниеносным движением у лица выпивохи. Гривастый затряс головой, схватился за глаз, и покинул самовольно избранное место с подвываниями, но удивительно покорно.
Чернявый и девка сидели как ни в чём не бывало, у глазастой правда заметно напряглись плечи, словно руки были готовы рвануться к оружию, но быстро расслабились.
   - Слушай Чес, у нас там лошади одни, надо бы приглядеть, - сбавив тона произнёс инквизитор, - Пойдём, проведаем как они, заодно и усядемся там где нибудь. Не нравятся мне эти головорезы.
   - Не зачем там приглядывать, ты и так всё нацепил, как на войну, странно что седло на себе не поволок, - с неожиданной злобой выдал маг, - Пшёл живо, а то уважать не будут.

   Вальдштайну было вообще то плевать с высокой башни на изгнанного кумачового бражника. Но заседающие за столом видать считали пространство из дубовых досок своей личной собственностью, и это было наглостью, а в ответ на чужую наглость Чеслава каждый раз несло наглеть в ответ. Весь день в дороге и так ещё и не начавшийся ужин охотно подкинули поленьев вспыльчивому норову инквизитора.
   - Да ты больной на голову, - испугавшись жёлтого отблеска в глазах соратника  пробормотал сероглазый, - Вот фойррова мать,  не повезло мне с напарником по такому серьёзному делу.

   Зная Чеслава уже не первый год, Ранон не любил его как чудака. А Чеслав Ранона – как дурака. То что они оба оказались по общему делу посланы Братством была чистой воды случайность, - Ранон был местным уроженцем, как раз ехал повидать родных и мог быть проводником, а огненные всегда старались пользоваться своими людьми.
   - Вечер добрый, - громко заявил Чес, ставя наконец то на стол манящую миску со свининой и кувшин медовухи, - С марьянником вас, уважаемые, - Ссядь, - сквозь зубы шипнул он соратнику. Ран, сохраняя равнодушную физиономию уселся на скамью к мужчинам.  - Сегодня говорят все люди добрые, так что не обессудьте, мы у вас тут перекусим немного, а то с  дальней дороги уже кишки от голода к хребту прилипать начали, - не дожидаясь разрешения Чес присел соседом к девице, переводя прямой взгляд с бородача на черноглазого, и выудив тонкий адамантиновый клинок принялся резать остывающее мясо, - Дороги по округе петляют как след мантикоры. Мне кажется мы добрых три восьмёрки навернули до Ровильче. А вы без трудов пробирались, или сами из местных пород? – Вальдштайн запил свинину медовухой, и обернулся к девушке, на волосах которой красовался венок из мелких полевых цветов, - Чего молчим, ласточка? Разрешишь угостить чем нибудь вашу честную компанию, за наше вторжение? – в свете горящего над головой факела инквизитору бросились в глаза тонкие шрамы на скуластом лице светловолосой– один через тонкие поджатые губы, второй – уходящий от уголка глаза глубоко в бок и в волосы.

Отредактировано Чеслав (2018-05-11 18:24:19)

+4

2

В прогалине ещё плескалась последняя кровь заходящего солнца, и Ярса, омытая рыжим, мягким светом закатной раны, с ногами сидела на лавке и вперивала угрюмые глаза в сторону полнящегося манящими тенями леска. Зря, дура, согласилась - не ей плясать да костры жечь на людском празднике, не ей - пусть бы Гильем с Мирко справляли свой непонятный марьянник, её-то, чужую, пришлую, чего тащить? Но воевода решил, что хватит девке сычевать лесами да долом, пора в люд выходить, обвыкаться - а тут так кстати в деревне, близкой от той, куда они половиной отряда - другая рыскала севернее - третьего дня доставили голову келпи, устраивали гулянье; волчица упиралась всеми четырьмя, но если Гильем решил - значит, Гильем решил.

- Ну, и что с мордой? - Гильем взял её лицо тёплыми большими ладонями, заглянул в мрачные волчьи глаза. Будь это кто другой, Серая ему без худого слова отгрызла бы руку за такое - но мужчина знал, что его Ярса никогда не цапнет всерьёз, потому что она его любила, как собака. Ярса оскалила зубы - Ярса улыбалась, и потому только, что улыбался Гильем, большой, добродушный Гильем с глазами незабудковой синевы. - Я тебя не знаю, что ли? Я тебя, сучий хвост, до костей до твоих знаю, и я говорю, что праздник тебе понравится. Сейчас стемнеет, зажгут огни - сама увидишь, как тут, ёбана мать, красиво!

И под хохот и рычание враз повеселевшей Ярсы он понёс её выбирать бражку и безделушки - Мирко уже вился где-то там, у прилавков, единовременно пробуя всё подряд, болтая с девицами и отчаянно торгуясь за серьги - не то девицам, не то себе любимому.

х   х   х

Ранние звёзды звенели цикадами, и Ярса остро внюхивалась в людское лето. Лето пахло пугающе и маняще: многими кострами, опасными злыми кострами, цветущими растениями и терпкими ягодами, травянистым шёпотом леса, принесённым из ближней дубравы, добрыми, гладкобокими спокойными лошадьми, прогорклым дымом жжёного сухоцвета и девичьими гаданиями на суженых, дурящей одним только крепким духом бражкой в щедром благоуханном разнообразии, томительным, сочащимся соком жареным мясом - и отовсюду, будоража все волчьи инстинкты, разило весёлым, разгульным, полузахмелевшим уже человеком.

Приземистый, кряжистый, широкоплечий Гильем, с куцым хвостом и бритыми, чуть отросшими висками и затылком, Гильем, похожий на медведя, дышал миром и спокойствием. Молодняк доволен, настойка на чабреце горячит кровь, а ночь обещает быть на редкость весёлой - с огнём, плясками, игрищами и укромными, душными духовитым запахом сена стогами. Чего ещё желать утомлённому вояке?.. Разве что поболе таких ночей, ответил бы Мирко, который говорил всегда, пусть бы его и не просили. Мирко был ещё молод, лет тридцати, высок и развит, Мирко был смуглый, черноокий и с отросшей чуть не по плечи гривой вороных вьющихся волос, был цыганистый-цыганистый и южный, с лукавым бесом в глазах. Он был в венке, как и Ярса, а вот Гильем венок носить отказался - это, мол, для молодняка забава, а он здоровый сорокалетний мужик, Фойрра душу мать! - но предприимчивая и раззадорившаяся Ярса, хорошо знающая воеводу и видя его согласные улыбки, понатыкала мелких полевых цветов в его русую с ранней сединой бороду. Серая знала, что можно - воевода своих ребят держал вольно, но строго - хоть и были они меж собой, как братья, каждый помнил, кто среди них есть старший и капитан.

Ей нравилась людская музыка. Сейчас она слышала в ней долгие и древние, как все реки мира, песни своего народа - не те, что слышат люди, когда волки, серые тощие волки, перекликаются по-над лесом, не те, что слышат враги волков перед смертью, когда стая собирает силы - ульвы знали и весёлые песни, песни без слов, с одним только мотивом и голосами домбр и бубнов, свирелей и окарин, тимпанов и бадранов, - и не было никого удалей и умелей молодого, лихого, горячего волка, захваченного хмелем ритуальной пляски. Ярса, положив локоть на стол и подперев кулаком щёку, слушала, и, сама того не замечая, отбивала ритм ногой, кивала головой в венке мелких полевых цветов и трав - и востроглазый Мирко собрался уже было утащить подругу в круг танцующих, когда к их столу подвалил разухабистый кумачовый молодчик. Волчица с лязгом вогнала бельдюк в ножны - воевода хлопца умело справил - и ей, Ярсе, тоже пару ласковых прилетело. Гильем велел поножовщины не устраивать, агрессией "этой твоей сучьей" не светить, и вот, пожалуйста - девка чуть что, за клинок.

- Он сам наг'ывался, - огрызнулась перевёртыш, но, признавая правоту воеводы и винясь, кивнула.

Лицо у Серой застыло, когда взглядом она словила в толпе высокого, с выправкой человека в полном инквизиторском доспехе, при мече с арбалетом, и снова медленно опустила руку на пояс, на рукоять ножа, подтянула ногу на лавку, готовая встать; ловчий чудовищ на гулянии - недобрый знак, а для того, кто записан в инквизиторском бестиарии чудовищем - тем паче. Спутник, на него похожий юношеской долговязостью и щенячьей тощестью, пусть и одет был под большак, шёл так же чеканисто-прямо, с спокойной уверенностью военного человека. Она услышала слова рыжего, - чуток волчий слух - и, клыкасто, полусмеясь ухмыльнувшись, наклонилась к своим спутникам; отражая отблески факелов, мигнуло зелёным болотным огнём на дне расширившихся зрачков.

- Два инквизитог'ских щенка. Г'ыжий тг'усит, - тихо проговорила она - и, замолчав, подняла чёрные, злые глаза на чужаков, подошедших слишком близко.

- Вечор, - заулыбался Мирко, кося насмешливые и чёрные, как у Ярсы, глаза на своего молчаливого - подоткнулся и не поздоровался даже, сучёныш, - соседа, не отцепившего оружия, вступая под сень празднества - нехорошо, отметил мужчина, но ничего не сказал; в его широкой, южной улыбке блеснул цыганским золотом верхний клык. - Добрые люди, что ли, и говорят? - чернобровый-черноокий Мирко сиял, как бесстыдное солнце. - Да-а, добрые люди говорят много, - продолжал мужчина, переводя смеющийся взгляд с Ранона на Чеслава и обратно. - И особенно - с добрым вином.

- Тебя-то шибко на добро понесло, я смотрю, - беззлобно пророкотал воевода и кивнул новым знакомцам: - С марьянником, молодёжь. Мы и не гоним никого, - чернявый булькнул в кружку, - ночь сегодня дюже славная, чтобы склоку да грызню разводить. Чё ты хрюкаешь, морда нетопырья?

- Дороги, говорю, и впрямь в змеиный клубок спутываются, - облизывая губы, откликнулась морда, стреляя бесовскими чёрными глазами по сторонам. - Как в песне, а? Но мы-то места здешние знаем, хотя сами чужедальние.

Гильем чуть заметно качнул головой: Мирко правильно сделал, что не стал болтать лишнего. Инквизиторы эти здесь, вестимо, по делу, но явно не за Серой; молодняк, их с Мирко знать не могут, но имена - имена могли звучать среди Братьев. Пока неясно, зачем они здесь - не называться, о себе говорить мало, девку не впутывать, кумекал воевода - но один из хлопцев уже, мать его и так, и эдак, и всяко, заговорил с волчицей.

- Щас ты замо́лчишь, - грудным, рокочущим злобой голосом рыкнула девица - белобрысая, встрёпанная и с лёгким золотом загара на коже, с изрезанным людьми лицом, в венке похожая на прибожка, - по-зверьи прямо, не мигая, глядя на чужака; зелёные полумесяцы отражающих свет зрачков предательски высверкнули в злых глазах, когда она повернула голову.

- Ну, ну, касатка, не рычи, - потрепал её по руке чернявый. - Добрые все, слыхала, нет? - девка хмыкнула, пряча улыбку и отворачиваясь от дурашливого, весёлого Мирко. - Это она поначалу со всеми так, - махнул рукой мужчина, обращаясь к парням, - поворчит и перестанет. Касатка, когда человек угощает, он проявляет дружелюбие, это надо понимать. Она разрешает, - перевёл упорное Ярсино молчание Мирко, - и предпочитает медовуху.

- Сами-то, никак, по делу? - спросил Гильем, добродушно цветущий пёстреньким луговым цветом.

- По сегь'ёзному делу, - прошелестела девица, не поднимая больше взгляда от своей пустой кружки.

Отредактировано Ярса (2018-05-19 09:00:01)

+6

3

Маленькая антрацитовая молния вскинулась из под воротника инквизитора на раскатистый гулкий голос Ярсы. Привычным жестом поймав дригло, - наловчился после того, как его питомица, чувствительная, словно камертон, к неприветливым модуляциям, повадилась когтить лица расшумевшихся собеседников, - Чеслав, скользнув рассеянным взглядом по болотным бликам в глазах девушки, как ни в чём не бывало поворотился к остальным. Ящерка, успокоенная поглаживанием тёплых пальцев, недобро зыркнув на перевёртыша, скрылась за расстёгнутыми отворотами куртки хозяина, так же стремительно, как и появилась.

   - Ваша правда, судари чужедальние, кувшин- другой пряного хмельного напитка ещё никогда разговору не мешал,
- охотно поддакнул инквизитор, - Раз уж я о нём речи завёл, заманящие, значит мне и добывать его на весь стол, - Чеслав поднялся и шутливо раскланялся перед Ярсой, - Благодарю, сударыня Ласточка, что разрешение дали, - но ни глаза опасные, ни лицо застывшее вниманием не пытал, - Скоро вернусь, не скучайте, - махнув Рану Вальдштайн ушёл к палаткам, где среди кипящих котлов и рядов винных бочек воеводствовала русоволосая трактирщица.
   Инквизитор в форме только что глаза не завёл в почерневшие бархатные небеса на всё это ломанье.
   - Наши дела обсуждениям не подлежат, - весомо заявил он, снова принимаясь за еду. Настойки горячили кровь, языку хотелось разговоров, задорно заливавшиеся свистелки, под топот пляшущих пар, звали на болтовню и смех. Даже лесное жульё за одним с ним столом стало казаться Рану немного симпатичней.
   - Наёмничаете у местных, зверя бьёте? Или рыболовством промышляете?– поинтересовался инквизитор, прикончив шмат свинины, и вытирая сальные пальцы о край плаща. На девушку глянул снисходительно, мельком, без интереса, - Блеклая какая то, картавая, тусклые зенки плошками, и не фигуриста совсем, - обращался к мужчинам, выделяя Гильема, - Переселенцы какие нибудь, кровь видать в вас схожая.. документы у всех справные? – Ран добродушно посмеялся. Медовуха тёплым слоем растекалась по желудку  подогретому настойками.
_______________________________________

   Чеслав миновал крутящиеся с визгами пары, потолкался возле столешниц с побрякушками из дерева да поделочных камней, дошёл к царству запахов дыма и снеди, купил четыре кувшина ягодного вина и один –светлой медовухи. Сунул мелкую монету кому то из взмыленных подростков разносчиков, показал стол, куда подать кувшины. Выглядывая свою знакомую остановился у низкорослого дуба, увешенного по узловатым веткам праздничными цветными лентами, почитавшегося волшебным - в его небольшом дупле белел ворох записок с немудрёными желаниями. 

Скоро показался красный венок из мелких гвоздичек дичков, на чёрной копне волос, и смуглое плечо в сползшем  вырезе мягкой льняной рубахи.
   - Орэся!,- Чес подскочил к девушке, с трудом тащившей здоровый чугунок гороховой похлёбки и отобрал, - Давай помогу. Я искал тебя.
   - Помогайте, сударь, - встряхивая занемевшие от усилий руки проговорила девушка, - Зачем искали – насиделись за столом, захотелось  размяться, котелки чужие потаскать? Если сдюжите, да время не куда девать  так у нас ещё телега дров есть не пиленная, и у конюшни две водяных кадки опустели.  Сюда несите, осторожней!  тут собаки под ногами шлындают, особенно вон та, носатая -мельничихи злая шавка, вся в хозяюшку… да, да ставьте.
   Инквизитор водрузил горячий чугунок в центр стола, за которым сидела целая шумная ватага, все усатые как на подбор, и сразу заработали ложками, строго по очереди.
   - Засиделся немного, да, но искал вот для чего, - Чеслав развернул перед девушкой ладонь, на которой зеленела хрупкая  виноградная нитка- нефритовые резные шарики в длинной серёжке скреплённые тонкой серебряной цепочкой, - Это для тебя, прими, от чистой души.
   - Прелесть какая..,- девушка восхищённо тронула загорелыми пальцами украшение не местной работы, - Благодарствую, но у меня, сударь, уха, как и положено всем, кого смертные матери рожают, - два, и в других местах я цацки носить приличным посчитать не могу.
  - А за вторую – не откажись со мной от  дуба прогуляться, до того шеста с конской головой над кучей хвороста.
   - Всего то?, - задорно улыбнулась Орэся, сверля бирюзовым взглядом лицо инквизитора под синим венком, - Вы, как я погляжу, скромны не по годам.
   - Истинная правда.
   - Пойдёмте, только живо, - пугливо оглянулась, - Хамониха приметит что я без дела прохлождаюсь и нам с вами обоим достанется на горелые орехи,– девушка привычным движением извлекла простое медное колечко из уха, и без зеркала вставила на его место изогнутую серебряную дужку. Игриво тряхнула головой – длинная, до смуглого плеча, нефритовая нитка красиво заплясала среди прямых смоляных прядей, - Чем же вас, сударь, развлекать по дороге?- она просунула руку под локоть своего спутника.
   - Да вот хотя б про людей рассказывай, кого увидим, - пожал плечами Вальдштайн, - Мы с товарищем задержимся в Ровильче другую тройку дней, всё может пригодится.
   - Легче лёгкого сударь, - весело ответила девушка, примериваясь к шагам огненного, - Вот за столом семеро братьев лесорубов, говорят у них в доме каменная женщина, которой они преданны и оттого чураются парных танцев. Здесь пляшет с кузнецом Таритка Золотушная, она замужем за пастухом Гормиластом, но он скуден умом и с падучей,  по этому Таритка веселиться с любым кто не девка, - инквизитор под руку с Орэсей проходили мимо утоптанной сотней ног площадке где бесновалась музыка и разгорячённые пары, потные, осоловевшие, как после бани, отплясывали  в хмельном угаре кто как горазд, - Рядом трясут задами носатая мельничиха и кожевник, она – коровища, а он ещё её шире, земля от них ходуном под ногами, чувствуете?
   - Чувствую. А те два румяных старикана? – Чеслав указал на шумную компанию людей в возрасте.
Количество опустошённых кувшинов  на их столе и под столом  не уступало застолью более молодых бражникав, а некоторых с лёгкостью и переплюнуло. Один старец был высок, второй – мал. У обоих были крепкие медвежьи плечи, глубокие  залысины и комичные петушиные пучки седых волос за ушами. У одного был солидный нос сарделиной, у второго – вздёрнутый, жёлудем. Оба хохотали и разговаривали во всё горло. Возле низкорослого бочком сидела смешливая женщина лет сорока, с некрасивым родимым пятном на шее, и огромными дынеподобными грудями под вышитой васильковой блузой, а возле высокого – две хохотушки юных лет, сочные, темнокудрые и пухленькие.
   - Ооо, это священник Фритхоф, - девушка без стеснения указала пальцем на коротышку, - А колонча, что опрокинул сейчас жбан медовухи себе в глотку и не поморщился – наш староста Морошан, ему семьдесят шесть лет.
   - Горазд дедок, - уважительно хмыкнул Вальдшатйн, - С мозгами то у него как, не раскисли от старости и винопития?
   - Он у нас башковитый как король! – убеждённо заявила Орэся, - Говорят до его становления Равильче был нищей рыбацкой деревушкой, где молились пням, пели вокруг ели, да сахара не ведали, а теперь у нас и запруда, и охотничье хозяйство и пчельник, - полная чаша, всё его, старостиными трудами! Это он вас по каким то еретическим делам вызвал, да?
   - А вон там кто? – не ответив инквизитор указал на фигуру облачённую полностью в тёмное, единственного на всём празднике, сидящую в удалении за спиной Фритхофа, с толстой книгой в руках. На голове неуместного чудака, на сальных чернявых волосах, набекрень сидел венок из крупных маковых цветов.
   - Это тоже священник,  - небрежно махнула ручкой девушка, - Илвин, племянник нашего. Говорят будущий приемник, упаси нас Творец от такой участи.
   - Что ж  с ним…
   - Рэська! – белокурая трактирщица вывернула из толпы перед нашей парой, и сердито упёрла руки в пышные бока, - Вот ты где валандаешься, языком чешешь, пока сестра надрывается? А ну ка марш  к котлам! Негже девку от работы отвлекать, сударь, разожгутся костры и свобода её, а пока она мне гораздо нужнее чем вам! – Хамониха павой двинулась прочь. Чеслав, молча выслушав отповедь, успел сунуть в руку уходившей девушке  вторую нефритовую серёжку, она белозубо улыбнулась, и помахала в сторону горы хвороста вокруг шеста. – Увидимся там, - прочёл он по губам.

Когда на стол начали пребывать кувшины Ран не знал что делать – смеяться или ругаться. Не сиди рядом это лесное жулью с наглыми рожами – точно отослал бы две трети обратно. Но мелочиться не хотелось. Тем более чернявый со своими шуточками прибоуточками, сыпящимися как горох, уже залапал один кувшин, как родной, и поди попробуй отобрать... Может пора сказать – пусть забирают по кувшину пойла и уваливают куда нибудь под ореховый куст? Вот так прямо и сказать? – инквизитор покосился на умиротворённое лицо Гильома, похожего на сытого медведя, на разбойничий зуб чернявого и произнёс, наливая себе в кружку:
   - Разбирайте кувшины и.. давайте выпьем за здоровье, - больше ничего не придумалось.
___________________________________________

   Чеслав явился к столу и застал всю честную компанию в сборе. Девушка с Мирко переводили дух – довольные, растрепавшиеся- вернулись только с пляски, Ран глазел по сторонам, Гильем, так же благодушно улыбаясь, хорошими глотками отдавал должное местному вину.
   - Где нелёгкая носила?, - недовольно буркнул инквизитор Вальдшатйну, - Я уже собирался тебя с собаками  по округе разыскивать.
   - Веришь – нет, заплутал среди столов, - Чес уселся на своё место безмятежно лыбясь, - Ну что, тост? Давайте я скажу, - и серьёзным голосом объявил, - До свидания, люди добрые, больше сегодня трезвыми не увидимся! – подмигнул дичившейся Ярсе, и выпил кружку залпом, - Уххх, ягодки..Сударыня Ласточка, вам медовуха угодила? К слову, меня Чеслав зовут, - между делом обмолвился, и не поинтересовался именами в ответ, будто и не надо, - Скоро подожгут большой костёр, надо будет идти прыгать, надо надо, матушка природа велит, батюшка Люциан советует, - он снова всем разлил, - За что вы без меня ещё не пили? А, Ран? – рыжий с отменным актёрским талантом изобразил мимикой что то вроде –" мы сюда нажраться что ле приехали? У нас ДЕЛО, НЕ ЗАБУДЬ!" - За охотничью славу и за удачу, судари! – выпили, - Наступает время духов, так пусть они будут этой ночью благосклонны! - и за это выпили.  Народ с соседних столов уже валом повалил к костру возле которого уже суетились несколько стариков в белых венках, чиркая огнивами. Кружки снова были поспешно наполнены, - На лёгкий ход! – и выпиты.
  - Идёмте, добрые люди, без костра марьянник - обычная попойка. Сударыня Ласточка, не думаете же вы отсидеться?
   -Чес, Чеська, - прихватив  напарника за плечо зашептал ему в ухо Ран, - Надо их расспросить, люди, видать, бывалые, может знают чего про сотворённое смертоубийство!
  - Сейчас что ле? – вылупился на него Вальдштайн посветлевшими от хмеля глаза, - Нет, сейчас костёр, ты там очень будешь кстати в форме, друг, прямо изюмом праздника, -  инквизитор расхохотался и Ранон с досадой оттолкнул его от себя, - Смехуечки всё..
   Поправив ремни арбалета рыжий, слегка покачиваясь, двинулся к разгоравшемуся костру. Несколько голосов затянули старинную песню, просящую дух огня снизойти к людям и осыпать их благословляющими искрами.

Отредактировано Чеслав (2018-05-11 18:49:21)

+4

4

Чеслав опередил Ярсу на пару мгновений - девица сжала кулак, не успев схватить ящерицу за длинную пасть - а успела бы, так и приложила б об стол, со всей-то звериной силой: инстинкты у ней, у серой-востроглазой, всегда вперёд разума бегут.

- Laenat ulkelba… - неразборчиво, давясь рыком и выступившими клыками, сцедила Ярса, отворачиваясь от молодчика и не слушая его речей, с досадой отбивая руку Гильема - а тот-то не зря вскинулся, не зря успокоить руку протянул - ну как от неожиданности да по испугу обратилась бы прямо здесь, ну как не сдержала бы зверьей личины? С неё, с суки пришибленной, станется. Воевода, покачавши головой, опустился на лавку, проводил удаляющегося молодчика рассеянным взглядом и повернулся, наконец, к его спутнику.

- Ну да, ну да, конечно, об делах Братства не след со всяким встречным гутарить… - не умея скрыть снисхождения и насмешки, кивнул бывший воевода Огненной инквизиции, щуря спокойные глаза на зазнающегося щенка. Знал он эту породу - в рядах братьев видал не раз, и не только меж молодняка; Мирко таких тоже уже видывал - и потому, разглядевши, какой есть его сосед скучнейший дурак, встал из-за стола, схватил мрачнеющую Ярсу за руку и потащил в круг танцующих, чтобы у Суки снова не начали волчьи зубки резаться. - Наёмные, ага, - гудел воевода, не забывая и вина подливать, - времена нынче такие, что везде сила нужна... Видать, - легко согласился Гильем, позволяя мальчишке самому историю им выдумывать.

Ярса людскую пляску знала плохо, но черноокий её названый братец танцевал умеючи и по дороге к музыке и люду уже успел объяснить и на ходу даже показать какие-то из движений; улыбчивый и лихой, с бесом в глазах Мирко покачивал головой в венке жёлтых огонь-цветов, и прядь вороных фавновых кудрей всё спадала на правый глаз, пересечённый старым шрамом, сколько он не закладывал её за ухо; он повёл свою подругу в самый гвалт и пляс - и с места пошёл бойким молодцем-соколом, удалый, чернобровый-черноокий и страшно красивый сейчас. Ярса, с горячей кровью и горячим нравом, ему была под стать: вертлявая, гибкая, зенки чёрные, с высверком зрачка, улыбка-оскал широкая, разбойничья - и довольные были оба, как черти, покуда скакали под лихую скрипку, отплясывая дикую свою, ни на что не похожую пляску.

- А-ар, касатка, - хохотал, сверкая цыганским клыком, Мирко, подхватывая Серую под локоть и бешено кружась с нею чёрным вихрем, - ещё одну! - и негромко, заговорщически, всё так же улыбаясь, рассказывал: - Братство к нам с самого ухода, - мужчина часто переводил дыхание, - а это годков уж шесть как - интереса не показывает, - он стрельнул глазами по сторонам. - И с братьями мы - на большаке - встречались раз-другой - без беды. Эти - случайные и - без намерения на тебя - у-ух…

- С Гильемом над побалакать, - отозвалась Серая, высматривая и не находя прочих огненных в толпе, а Мирко засвистал вдруг заливисто, залихватски - и понёсся подскакивающим, танцующим своим галопом по широкому кругу, утягивая за собой Ярсу.

Когда двоица возвращалась к столу, Серая что-то шептала Мирко на ухо, подхвативши его под локоть, улыбаясь и смешливо щуря глаза; тот, не будучи её много выше, слушал, не наклоняя кучерявой головы, и, пока он кивал её словам и тихо что-то отвечал, улыбка у него делалась хитрой-прехитрой, так что Гильем, глядя на эту лисью морду, только головой качал. Воевода знал, что это только кажется так, будто девка - нелюдимая и дикая, как битый щенок, а парень - взрослый уже и с умом-разумом; молодняк этот, дай ему только волю, так дурить и баловать начнёт, что только хлыстом их по углам разгоняй; кровь ли молодая, просто ли идиотами оба уродились - Фойрр разберёт.

Ярса только хмыкнула на первый тост молодчика - думала о том, что могло б и так свезти, что больше и вовсе с ним не свиделись бы - но вслух не сказала, а медовухи только пригубила; Мирко же свой законный и кровный кувшин сграбастал сразу и с охотой отозвался на призыв поднять чарку-другую, и поднял, и выпил; Гильем, принимая щедрость и радушие незнакомца, также выпить не отказался - но имени ни один не назвал, точно и не слышали, как парень представился.

- Ластовкой зачем кличешь? - не отвечая на вопрос чужака, спросила девица, поднимая изрезанное лицо и устремляя на Чеслава недобрый - но и не злой уже - взгляд. Медовуха-то ей угодила, и чарку она в вечер поднимала часто - повторяя, в основном, за Гильемом, потому как сама плохо разумела, как и за что люди пьют своё странное вино.

- За добрых людей! - ухнул Мирко, высоко поднимая кружку.

- За добрых людей, - кивнул Гильем, салютуя своею карваткою.

- За охотничью славу…

- …и за славную охоту, - вновь подала голос Серая, чей нрав смирила пляска и медовуха - и начавшие проявлять своё нехитрое действие драконьи слёзы, выпитые в самом ещё начале празднества - от них она и спокойней, и разговорчивей сделалась. Говорила она с акцентом, выдающим в ней пришлую и чужедальнюю, и за несколько лет бродяженья с людьми Ярса так и не выучилась говорить чисто.

- Сударыня Ласточка, не думаете же вы отсидеться?

- Да я уж получшей тебя с огнём спг'авлю, - Ярса показала зубы - не ты улыбнулась криво, не то оскалилась - и встала из-за стола вместе со своими. - Боишься на пг'азднество без ог'ужия пг'иходить, а? - ухмыльнулась волчица, проходя мимо Рана и задевая его плечом. Она была почти такой же высокой, как и молодчики, и, хоть и была она их всего годка на четыре постарше, казалась куда взрослей: и голос не тонкий-девичий, и морда изрезанная - с угрюмыми тенями многой злобы и многого страха у глаз и у подвижного, щербатого из-за шрама рта. Перевёртыш в пару прыжков догнала своих состайцев и пошла к костру, уже не оборачиваясь на инквизиторов.

Кричали весело и смеялись люди, метался большой огонь, цапаясь с ночью, и дым жёг глаза и лёгкие, и очи у Ярсы сделались тёмные, тревожные, и взгляд мятущийся и злой выдал на несколько мгновений звериный страх - и звериную ненависть; но то была только память, память об войне долгой и страшной, память о враге - а память она эту до последнего вздоха с собой пронесёт, - и Серая, замотав головой, попятившись от дыма, глубоко вздохнула раз-другой, сосредотачиваясь на человеческой ипостаси.

- Яр, ежли боисся, так не стоит, а… - тихо пророкотал Гильем, оборачиваясь на подругу. - Ты из-за мальца этого, что ли, вскочила?

- Ала-ла, я не боюсь ваших огней, - перебила оборотница, хмельная ночью и духовитой бражкой, и тряхнула бедовой, тревожной головой. - Бг'ат, ты не видел, какого кг'асного петуха они пускали по нашему - pefya? - ег'таулу-авангаг'де. Я сейчас ему покажу атас, ког'олевская охота! Судаг'ыня ластовка, м-мать… - и, набычивши голову в венке красных цветов, диких трав и папоротника, пошла показывать.

Молодчики уже бахвалились своей удалостью перед девками и первый круг сигали, ухая и сыпя искрами, через высокое, непрогорелое ещё поленьями пламя; кто-то перемахнул парой с девахой, не расцепляя рук, - на скорый брак и на счастье; разудалый Мирко, красуясь перед кем-то в стайке девиц, молодцеватым гибким шагом, уперев руки в бока, прошёлся широким полукругом - а пламя-то вверх взметнулось, стоило ему в круг людей вступить, и занялось злее, ярче, будто по чьему наущению, - и чернявый развернулся вдруг, гикнул - и с короткого разгону перескочил через огонь, подтянув ноги, точно гопак отплясывал. Ярса улыбнулась этому дураченью с магией - ей-то всё веселее, чем прыгать наравне с пугливыми деревенскими девицами. Гильем пустил Серую вперёд себя, и Мирко закликал с другой стороны круга, через гул пламени:

- Н-ну, хорошая! Ату!

Ярса улыбчиво оскалила зубы, вышла своей широкой, крадущейся походкой вперёд, оглянулась через плечо с самодовольством - и рванула вперёд, на самое пламя, оттолкнулась - и перескочила кувырком, чудом не потеряв с дурной головы венок; только жаром обдало, в лицо дымом дыхнуло - а она уж оправилась гибко по ту сторону костра и пробежала к чернявому своему состайцу, оборачиваясь посмотреть на Гильема.

- Выпендрёжничаешь, как малолетка, - цапнул её рукой за бок Мирко, но волчица только весело огрызнулась, толкаясь с ним и не отводя глаз от своего воеводы:

- Сам-то хог'ош - ходишь петухом и думаешь, как бы сзог'евать вон с той сисястой.

- Да, Ярсонька, и сзорюю - духи оченно радуются, когда люди на марьянник дружатся да любятся, и благоволят…

Приземистому, медвежистому Гильему было сложней, но и он, с ловкостью сильного и большого зверя, проскочил по-над огнём, не смирив заклинанием костра, раззадоренного Мирко; только когда сам присоединился к Серой с Цыганом, успокоил чуть пламя, чтобы горело, как прежде - люд-то и не приметил, а молодняку забава, да и сам воевода не прочь был кости размять, но младшему он выговорил-таки, отворачиваясь от костра:

- Дурень ты магией следить при этих щенках, вот что. Сколько раз говорено было - при огнянных не выкабениваться?

- Много, капитан! - бодро ответствовал Мирко, скаля зубы в улыбке.

- Ой не свети, - поморщился воевода и поправил Ярсин съехавший венок. - Ну что, нравится теперь, касатка?

Серая кивнула с кривой, довольной ухмылкой, щуря волчьи глаза; ночью личины не спрятать - выдаст любой всполох отражением в звериных зрачках, но человек пьян и весел, человек не видит, что в его кругу давно уж пляшет дикий зверь - а зверь-то с виду девица светлобрысая-черноокая, приметишь ли?.. Зверь был мягок и нежен от запахов ночи и её тёплой черноты, зверь снова поддался людской музыке и песне, и Ярса, с глазами томными и тёмными, повела танец с Гильемом, не спеша обратно к костру, прыгать второй круг, как Мирко, но и кося глаза на огонь из-под полуприкрытых век и высматривая лениво двух инквизиторских кукушат.

- Зачем они?.. - тихо спрашивала она, склоняя к Гильему голову - тот был её ниже вершка на три. - Миг'ко говог'ит, что щенки глупые и что в жопу их. Я думаю то же.

- Да пёс их знает, - проворчал мужчина. - Молодняк не умеет пить, вино им, поди, развяжет язык - если только они не ждут, что язык развяжет кому другому… - Гильем пожевал ус, раздумывая - а Ярса, внимательная Ярса, вела меж тем их неспешную огненную пляску. - Сам вижу, что сопляки ещё - но с любым огнём шутки плохи, касатка, а сейчас именно эти мамкины рыцари - Огненная, ети её, инквизиция. А, добро, - решил он, наконец, - нечего праздник портить думками да загадками. Ну, иди, красуйся, - усмехнулся мужчина, отпуская деваху, - когда ещё нагуляешься...

- Хочу на г'ыжика поглядать, - Ярса криво улыбнулась и без объяснений потащила Гильема прыгать за руки. - Бабы гутаг'или - кого не жгли искг'ы костг'а, того жгут кг'апивой…

Отредактировано Ярса (2018-09-30 09:04:46)

+5

5

-Ластовкой зачем кличешь?
- Да всем вы похожи, - кратко ответил Чеслав звероокой девице и пошёл сыпать тостами одним за другим, поднимать кружку зазывно, что бы настроение у соседей по столу было лёгкое, гулящее, и не брали они себе в головы за какой служебной надобностью принесли к Ровильче своих адептов крылья Фойрровы.
   Текущее шумным манером, с язвинкой да присказками, с ухмылками между хитрыми взглядами,  посиделки, повинуясь игривому  течению марьянника, вскоре уступили место общему исходу к  берегу, к танцующим на хворосте огням.

   - Сссучонка какая , - утеревшись буркнул Ранон, когда девка, словно неумышленно пихнулась плечом, а инквизитор, как раз хлебавший из кружки, звонко клацнул зубами по глиняной кромке и залил гранатовыми каплями отворот серого, грубого шёлка подлатника.
   - Милсдарь инквизитор?, - прозвенело малиновым колокольчиком , - Староста Верхнего, Нижнего и Малыго Ровильче, Морошан Стрыяс, просит вас жаловать в свой шатёр, - важно объявила русоволосая синеглазая отроковица, лет двенадцати, в узком веночке  белого шиповника, и длинной, как у взрослой, розовой рубахе, - Я вас провожу до них.
   -Ран, она думает что ты сюда один заехал, - азартно зашептал Чеслав соратнику, - Хоть на что твой машкерад сгодился, давай не будем владыку Верхнего и Малыго смущать, топай сам перст. Разузнаешь чего ради такой важный барин от народных празднеств себя через силушку отрывает. Клянусь Пламенем – это по нашему делу недобрый сквозняк потянул, и кому то местным уже невозможно как терпеть  зачихалось.

   Прихватив недопитый кувшин Чеслав, задорно посвистывая, смешался с толпой, а Ранону ничего не оставалось как последовать за девицей, поджидавшей его, скромно ковыряя босыми пальцами ног тёплую землю.
Девочка привела огненного в травянисто зелёный шатёр рядом с украшенными лентами дубом, будто случайно гуляли вокруг него пара хватких парней с надвинутыми на бровастые лица васильковыми венками. Стены его, из плотно сбитого войлока, служили отличной заглушкой, и оказавшийся внутри маг, невольно почувствовал себя отрезанным и от праздника и от всего живого мира, буд то в уши ему запихнули по куску хлопка.
   Низкий столик, плетёный из лозы, с коническими чайными чашками, чайник ламарской работы, с изогнутым носиком, разлапистый канделябр из лосиного рога, три обширных кресла такой же работы, расставленные симметрично – вот и всё убранство представшее глазам Ронана.
   В креслах восседали два старичка боровичка, крепкие, брюхастые и добродушные. Оба они поднялись на вошедшего мага, и наперебой уговорили присаживаться, отведать ровильского липового чаю, и чувствовать себя в кругу доброжелателей.

   - Я староста Ровильче, Морошан, крошка Паула меня, небось, вам отрекомендовала по всей книжной форме, - весело скаля отлично сохранившиеся кукурузные зубы сказал высокий, седой, с породистым, слегка нависшим над губами носом старик, - Не берите в сердце. Селяне как дети, любят  меня пышно именовать, словно какого нибудь дюка, - раскатисто засмеялся, - А вас, молодой посланник Огненного Братства , как звать величать?
   - Ранон Суарес,  к вашим услугам, - привстал с кресла инквизитор, и опустился обратно.
   - Я Фритхор, местный наставник заблудших душенек, - с простоватым видом ввернул низенький священник, поправляя на курносом лице очки в дешёвой железной оправе.
   -Вы нас простите великодушно, -по доброму, но напористо продолжал староста, - Но вас кой кто из людей заприметил да занервничал, хотя у нас злодеев, страшнее вороваек рыбин по чужим садкам сроду не бывало, правда, святой отец? – Морошан совсем по молоду хохотнул, - Ещё бывают между девахами и парнями любовные козни, но мы за этим дюже бдим по творцовым заповедям, и каждой весне тройку другую свадебок правим.
   - Я приехал по наветному делу убийства малолетней Реджины Магдалены, свершившегося восемь дней назад, - неторопливо ответил Ранон, наблюдая за реакцией обоих почтенных мужей. Он налил себе чаю, с терпким привкусом почечуйной травы, пытаясь разогнать в голове винный дурман под настырные  ритмы тимпанов, и пил его крупными глотками, скрывая отвращение, обжигая нёбо.
   -Милость Люциана да пребудет с нами, - кто ж это вас так…. – священник принялся конфузливо протирать очёчки, - Ввёл в абсурдное умозаключение…
   - Кхм? – чуть не подавился чаем инквизитор, - О чём это вы, святой отец? Никакого убийства не было?
   - Да как бы было… но… малютку просто волк загрыз на краю посёлка, - сочувственно глядя на молодого человека пояснил Морошан, - Мы уже между своих удалых охотников кинули кличь, и награду прописали. Расследовать то, - староста будто извиняясь развёл граблистыми руками – Нечего.
   - В письме было изложено, что с дитём сотворили всякие вещи, указывающие на злой колдовской умысел, - внутри у Рана досадливо заныло « Обмануты, обмануты!», но он не желал просто так сдаваться сельским лапотникам, - Наш претор внимательно изучил предоставленный документ и посчитал его к нужным рассмотрению на местности.
  - Документ это конечно важно, - поглаживая короткую холёную бородку, благородной седины, чуть подкрашенную каштановыми прядками, для моложавости, проговорил староста, - Но ведь в письмеце мог содержаться и оговор, - священник при этих словах как то особенно неловко потупился, перекривившись плечами, - Что ж мы следов звериных когтей от ведьмовских закорючек не отличаем? Я, наши оба священники, люди не без учёности, Тонза, отец Реджины, пара заслуженных звероловов, Шенфельд, травник местный, - осматривали её после гибели и ничего изуверского не приметили. Похоронили в освящённой земле, по всем обрядам. Батюшка её конечно в кручине – единственное дитя ягодка, утеха седин, но что ж поделать – на всё воля Творца. Кем было подписано письмецо, с здесь ли оно у вас?

Инквизитор уже опустошил маленькую, в пол горсти чайную чашку и раз и два.

   - Я привёз его, но с собой у меня нет,  - сторожась ответил Ран, вопрошая сам у себя мысленно куда мог Вальдштайн задевать сумку с документами. Скорее всего безалаберно оставил пристёгнутой к седлу своего гнедого.
  - На нет и суда нет. Давайте сегодня будем весельем тешить духов, как деды завещали, а завтра, отдохнув разберёмся и с делами, - Морошан  открыто улыбнулся и поднялся из кресла, показывая законченность разговора,         -Умысел тут может и есть, но далёк он от еретических нарывов, это наши заковыки, местечковые. Отдыхайте, милсдарь Суарес, ночь ещё не закончилась, пусть наши костры осыпят вас только удачливыми искрами.
Когда травянисто зелёный войлочный полог опустился за спиной вышедшего инквизитора, что то холодной тонкой ледышкой кольнуло его в бок. Огненный машинально дрогнул, заозирался – ничего, никого - холодок исчез, и пошёл отыскивать Чеслава – поделиться всплывшими в разговоре деталями.

                                         ******
"Кто то высмотрел инквизиторскую форму. Кто же этим озабочен?, " - думал Вальдштайн пробираясь среди взбудораженных людей, поющих, держащихся за руки, пританцовывающих, в разноцветье венков, в пропотевших, шитых цветами и листьями рубахах, "- Говорят дело не волк, в  лес не убежит, но наше дело, видать, волк ещё тот – сам нас догнал и норовит вцепиться в загривок и тащить за собой в глубокую нору"
Тупой удар под ребро заставил инквизитора, чертыхнувшись, спотыкнуться на ровном месте.
   - Простите ради Творца, - возле него, чуть не выронил тяжёлый фолиант с кованным железом углами, один из которых и ткнулся в Вальдштайна, потому что хозяин сего тома засмотрелся на небесную сферу, стоял длинно черноволосый молодой мужчина с тяжёлой, чисто выбритой челюстью, серьёзными серыми глазами с головой оперённой крупными подвядшими маками.
  - Чуть печёнку мне не отбили, любезный, - криво улыбаясь ответил Чес, потираясь, - Часто вас столбняк на ходу пробирает?
   - Она с другой стороны, - суховато подметил местный, намереваясь идти своей дорогой.
   - Чем докажите? – вызывающе хмыкнул Вальдштайн, уже признав  в человеке Ивлина – младшего священника Ровильче.
   - Если бы вам были знакомы труды величайшего анатома, светоча Остебена - Видиуса Акхилини, описания внутренних полостей людей мужского пола, записанные преподобным Ульфом Орехва, или изумительные зарисовки Джиермо ван Калькара, сделанных им на поле брани Четырнадцатого года, или вы хотя бы были внимательны при разделе звериных туш, то уверяю вас - сомневаться вам бы не приходилось, - тряхнув сальными волосами священник решительно обошёл Чеслава, но тот бесцеремонно  прихватил его за угол фолианта.
  - Значит вы уверенны что не путаетесь внутри утробы, и не хуже знаете наружные покровы бренных оболочек? Вы изучали естественные науки в Вильсбуре? Продолжаете заниматься самообразованием подальше от суеверных ханжей? Устроили себе погребок трупофила?
Темноволосый упрямо поджал губы выпячивая челюсть, смотря сердито, прямо:
   - Что вы от меня желаете, сударь?
  - Что бы вы признались, святой отец, почему вы это написали? – Чеслав вытащил из за пазухи сложенный листок без конверта, и предъявил убористо исписанный текст, - Это ведь ваш донос, хотя и без внятной подписи?
  - Да, - вызывающе ответил молодой человек, вчитавшись в строки,- Я донёс до Инквизиции то, что считал нужным, раз убитый горем родитель размяк умом, а деревенский староста  стыдиться признать омерзительное преступление.
Оба говорящих, взаимно не желая быть услышанными кем то из весёлой толпы, не сговариваясь отошли к тёмным осанистым елям. В ходе лаконичного рассказа Ивлина инквизитор начал машинально почёсывать саднящую старым шрамом бровь, как он делал когда его одолевало напряжённое раздумие.
  - Всё это зело удивительно. Мне нужно убедиться в том, что вы рассказали, - Чес испытующе уставился на собеседника, - Вы готовы оказать помощь?
  - Готов, но прошу без необходимости не вмешивать документально моё имя в это срамное дело.
  - Я постараюсь.. Где она похоронена?
  - На западной части кладбища, пойдёмте, я даже знаю где нам захватить по дороге лопаты.

                                      ******
Затенённые венком из плюща и белены глаза  внимательно, ласково, следили за удалым  Мирко и колыхнувшимся вокруг него огненном дыхании. Портняжная игла с широким ушком есть, но она никому не видима.
                                     *******
Веселье бешеным плясом крутилось вокруг костра, словно водоворот, исходящий из глубинной точки омута, затягивающий внутрь себя людей, развевающиеся ленты, потные руки и ноги, влажные лесные ароматы хвои и папоротников, голоса ночных птиц и пиликанье вошедших в раж музыкантов.
Ранон бестолково бродил среди беснующихся, уже пару раз степенно уклоняясь от очереди сигать через огонь. Его беззлобно ругали и отвязывались.  Он никак не мог найти Чеслава, зато ему дважды встретилась вредная девка под руку со своим увальнем. Они шептались и воровски зырили по сторонам. Шептуном убийцей вернулась злая ледышка в бок. Ранон, охнув, неожиданно для себя привалился спиной к дереву – из иглы боль обернулась колом раздиравшим внутренности, вонзающимся в самое основание затылка, рвущим сосуды и нервы. Неясная фигура в остролистом венке вынырнула откуда то из за спины.
  - Перепил да, саколик, хмелюшка по головушки -бумм, бумм!? – грудным голосом  пропела она, - инквизитор, борясь с накатившей болью,  отмахнулся от неё, но фигура не отставала, росла, заслонила уже небо, - собрав уходящие силы Ран вздёрнул руку, выпустил в бархатное небо огненную нить расцвётшую над деревьями золотым квазаром, и повалился без памяти.

                                       ******
Инквизитор и священник, работая на пару, легко раскапывали свежую землю. Горько пах покойницкий лилейный венок, отложенный ими в сторону. Лопата ударилась в твёрдое. Окопав по бокам полуночные исследователи вытащили простой не крашенный гробик. Чеслав кинул взгляд на священника – не коробится ли? Ничуть ни бывало – Ивлин смотрел со сдержанным любопытством.
   - Тело уже начало разлагаться, но многое ещё должно быть видно, - задумчиво сказал он.
Пискляво засаднила крышка с выползающими гвоздями, и была сдёрнута. Оба смотрели внутрь, потом Чес пинком ноги опрокинул гроб на бок.
   - Я не знаю как это объяснить, - отступая под его взглядом процедил священник, - Всё было как я описывал, можете мне верить или нет!
Обрывая дальнейший разговор огненной строчкой врезался в небо призыв о помощи.

Отредактировано Чеслав (2018-06-23 23:00:58)

+3

6

Разгулялась, темноокая, разошлась, клыкастая, и щурит сурьмой подведённые бесовские бесстыдные глаза, и ступает легко, будто крадучись, и пляшет-то по-своему, по-дикому да по-лесному, а всё под людскую музыку ладится; и картавит что-то влюблённо воеводе на ухо, склонив светлую голову в венке алых языков молочая, и улыбается щербатой, рваной улыбкой счастливо и безобразно; тот-то привыкший - и отвечает ровно, спокойно и рокочуще, посмеивается тихо и любя над ней, выкабенистой и самодовольной, помаленьку в танце направляет, учит - а ей, молодой-горячей, и в радость даже: смеётся, дурит, целовать лезет, и забыли уж говорить об инквизиторах и об кострах их - захмелил праздник и разогнал муть-тревогу с сердца.

- Петь-то будешь?

- Ан никто ж не поймёт.

- А то и не важно. Обещалась - забыла уж?

- Не забыла, сэни, а в глотке сухо, и сходил бы ты за кувшином, ей-бо…

- Всего водняка, чую, пропразднуем… Да я не в укор. Зима далеко - сам час нагуляться вдосыть. Сыщи-ка Мирко, что ли, если он ещё в ольховнике ни с кем не голубится, - он тебе, говорит, цацку какую-то выглядел, показать хотел. Ну, ступай, ступай, у столов встретимся.

Серая смазанно клюнула его в щёку и козой поскакала отыскивать Мирко - дурить и веселиться дальше, сигать через костёр и ухабиться перед кметами. Мирко сыскался быстро - он всё вился у костра и золотоклыко лыбился всем подряд, грудастой избраннице - больше прочих.

- Эге, Миг'ко, - Ярса явилась прямо перед ним, загораживая обзор на прелести и прелестницу, упёрла руки в бока, - давай цацку.

- Ишь какая, - тот нимало не расстроился, - цацку-то купить надобно, не стану ж я наугад брать. Идём, покажу, - он подхватил её под локоть и повёл в сторону ярмарочных лавок и шатров. - Там серьги такие, из золота будто, но уж, конечно, не золотые, а латунные, и с янтарчиком, полумесяцем и с привесками…

Серьги под золото и с янтарчиком брать не стали - "неудобные, звенят", - но на прилавки поглазели, понапробовали всякого съестного, так что их и гнать уж начали, и стали уж было возвращаться к кострам, чтоб сигануть напоследок, перед тем, как к воеводе ступать, когда Мирко остановился вдруг, поморщился, зажмурился от боли.

- Ух-х, перебрал я, знать… - забормотал мужчина, хватаясь за бок. - Колет чего-то… Вот тут. Уж давно, а сейчас как прихва-… а-ай… Говорил мне Раян - п-печень от-… отвалится.

- Не отвалится, - сердито буркнула волчица - сердитая и беспокойная оттого, что загорелый, чернявый Мирко враз побледнел до трупной серости, скособочился как-то, пошатнулся. - Ну, ну… Пойдём, сядешь, - она поднырнула под его руку, чтобы он мог опереться, обхватила его за талию, приняла большую часть веса на себя. - Дуг'ила, ты ж даже не пил толком…

Мирко уронил курчавую голову, засипел, хватаясь за грудь, и Ярса, с тревожными чёрными глазами, с злым оскалом и словом для каждого, кто заступит ей дорогу, потащила его чуть не на себе - бывшего огнянного ноги уже не держали. Серая волокла его к свободному столу, когда вдруг засмеялся кто-то, захлопал в ладоши, когда взвизгнула какая-то девка в кругу танцующих, загудела довольно толпа - за спиной у перевёртыша, взвиваясь в небо огненной стрелой-ласточкой, расцвел тревожно пульсирующий призыв о помощи, принятый людом за волшебный салют. Ярса обернулась, подняла голову, щурясь, к медленно истаивающему волнами сигналу, ругнулась, в сердцах пороча Творца, и, поудобней перехватив дрожащего, взмокшего Мирко, потащила его к лавкам. Сигнал, что гадать, был от воеводы - его меж столов видно не было, да он самый ей такой сигнал и показывал, объясняя, что он значит, а значил он беду - и Ярса вслух трижды кляла и имела и людей, и их праздник.

- Дег'жись, сэни, - шептала Серая, укладывая мужчину на лавку, осторожно убирая грубой, в мозолях рукой мокрые пряди с его горячего лба - но тот уж не слышал: глаза у него были закрыты, и дышал он редко, поверхностно, нехорошо. - Найду Гильма - он поможе…

Ей страшно было оставлять его вот так - но и ждать она не могла, а потому, отвязавши товарищев кошель и прицепив его к своему поясу, Серая дугой, в обход толчеи, понеслась к месту, откуда был пущен сигнал.

х      х      х

Гильем как раз отыскал свободный стол и уселся, поставив перед собой два кувшина - с вином и с медовухой, - когда в темень ночи взвилось заклинание.

- Фойрра-огнивца душу… - он тяжело вздохнул. - Выпейте за удачу-паскуду, парни, - воевода грохнул кувшины на соседний стол, за которым гомонило и упивалось мужичьё, и побежал выручать, конечно же, Мирко. Но под деревом нашёл он вовсе не Мирко - нашёл он одного из инквизиторских щенков, того, что сидел весь вечер сычом и гонорился своим новеньким, начищенным значком, а над щенком стояла, ухмыляясь, мутная морда. - Отошёл, - без явной угрозы и агрессии проговорил Гильем, плечом отпихивая морду и оглядывая мальца.

- Чегой ты, дед? Инквизиторя, значится, задираешь? Противу закону руку поднял? - к первой морде присоединилась вторая - тоже паскудная, тоже мутная, и Гильем, не став ни оправдываться, ни разъясняться, залепил ей, второй, от души и в ухо, увернулся от тяжёлого, заносящего удара первой, ударил сам - и пошла бы драчка, короткая, потому что Гильем-то уж десять лет как воеводой ходит и все двадцать - убивцем всякого и страшного, но тут из темноты, от кого-то третьего, ему прилетело в затылок - и он сам провалился в темноту.

х      х      х

Ярса неслась стрелой - но долго, слишком долго она управлялась с Мирко; воевода был без сознания, и была маленькая, алеющая ранка на стриженом затылке - большего рассмотреть не успела.

- Помочь нужна, касатенька? - кто-то тронул её за плечо - в лопатке неприятно кольнуло, - скользнул рукой к локтю, точно желая поддержать.

- Отошёл, - с явной угрозой и агрессией рявкнула Ярса, разворачиваясь и высвобождая руку из крепкой хватки, пружинисто вскочила, норовисто, по-петушиному налетая грудью на грудь незнакомца. Тот примирительно поднял руки, ухмыльнулся и послушно сгинул - дело своё иголочка уже сделала. Волчица, которой магию под нос сунь - не чихнёт, так ничего и не поняла; присела подле Гильема, осмотрела внимательней - ни синяков, ни ран других нет, костяшки покрасневшие, не рассечённые - не дрался толком. - [Что же ты, а?] - бормотала она, растерянно заглядывая в спящее лицо, шаря руками по воеводиной груди, встряхивая его за плечи, точно пытаясь разбудить. - Вста-ай… Ну, вста-ай…

Гильем не очнулся - сколько не звала, сколько не упрашивала и не тормошила его Ярса. Серая встала - и дышала она тяжело, глубоко, всей грудью - и до белых костяшек сжимала дрожащие кулаки. Страшен и лют делался варг, когда кто проливал родную ему кровь, и убереги Творец тех, кого он сочтёт врагом - а кровь пролилась, и Ярса, с чёрными беспросветными глазами, Ярса, с озверившимся лицом и заострившимися клыками, Ярса была лютой и страшной - и спаси Люциан каждого, кто пришёл в эту ночь за благословенными искрами его костров.

И Люциан спас - послал ей агнца-козла для отпущения.

Выцепила взглядом, осклабилась, снялась с места. Налетела, как фурия - с широкого, быстрого разбегу, коротким и сильным прыжком, вцепляясь в плечи, пытаясь повалить на землю и придавить всем своим весом - а девка-то она была нехрупкая, пуда под четыре с половиной, а то и поболе; ещё перед прыжком она достала нож и теперь прилаживала его к Вальдштайнову горлу, саданув перед тем рукоятью по скуле.

- Г'ыпанёшься - пг'иг'ежу, - она говорила негромко, и голос у неё дрожал - перевёртыш сдерживалась, чтобы не обратиться сей час же, не изодрать мальчишке лица клыками; в её коротком, отрывистом и глухом лае ясней слышалась чужеземная примесь, приблудский говор. В волчьей глотке поднимался громкий, угрожающий рык, и глаза у Ярсы были злые, очень злые. - Что с ними сдельяль? Зачем явилься?

Отредактировано Ярса (2018-06-22 17:28:54)

+5

7

Чуть не сбила с ног – шаг, другой сделал инквизитор назад, теряя равновесие, но устоял, и вцепившись железными пальцами в запястье Серой, а левой рукой, притиснув к её себе поперёк худых лопаток, внезапно в вальсирующем полуповороте (Ярса, благородным танцам не учёная, вряд ли оценила), увалился с ней в густые заросли лещивины- как раз под неистовое фортиссимо распалённых скрипок.
Была залиплая парочка- и нет их, сгинули с глаз, только гибкие ветки чуть примятыми остались.
                 ___________________________________________________________

… священник, говорил, пробираясь с инквизитором на погост:

   - Записали в троечастную книгу что Реджинку порвал  людояд-зверь, но лжа это. Рисунки я исполнил тем же полуднём, что нашли её, подробному внешнему виду, и внутренной эскориации. Можем осмотреть их потом, но с телес, милсдарь инказитор и сам всё узреет в естестве, - Ивлин, перехватив лопату, продолжал читать на ходу, как по писанному:

   - Малая опоена крепким соком маковым, за получасу, нарядна. На горле - инцизия, многим числом, крови наружностями почти нет, словно подобрана с умыслом. Лицом покойна. Бело платишко с кружевами, на голове – невестин венок, боса. Девства лишена посуточно, в зобу – асфоделус и барвинок, клубками натолканы после полного умерщвления – на то ссадины гортани и положение челюстей указывало. Нашли её бабы на заре, что по малину ходили, у Особного камня. Сказывали, что сидела как живая, только головушку в венке склонив, они подошли да обомлели. Набрела на неё  первой Марка- солдатка, как вгляделась – заорала дичкой, и подружайки сбежались з кустов. Нас вызвали, - Ивлин имел в виду обоих священников, - Морошан изволил,  батя её – Тонза Медник – в отдельном шатре её уложили и созерцали. К вечеру Шенфильд Вашка, травовед наш явился – девчины говорят не могли добудиться пока ему камнем окно не побили, так его дурнота с ног повалила, еле я его очувствовал. Он потом глядел как не глядел – только сказки, что ему староста совал, подписывал.

   - Хоронили следущим днём, без всякого следствия, хотя я старосте свои докладные листы все послал, но ответа он мне ни пол слова ни сказывал. Служить звали отца Фритхора, и домой покойную службу – его ж. Я, после старостиного умолчания, уже долбить им в глаза не пытался – написал письмо куда следовало, потому что вижу в смерти ребёнка вражий промысел и попустительство местной власти. С малодушия ими ли то делано или по злому наущению врагов рода человеческого- того уж мне, сударь, не ведомо.
                                  ______________________________________________

   Лещевина та оказалась в изобилии растущей на краю оврага, бывшего лесного ручья, о чём Вальдштайн, понятное дело, знать никак не мог. Не ожидая крутизны под ногами, он, оступившись, увлёк за собой перевёртыша, и покатились они, по бархатным лапам папоротников да по скользкому ягельнику куда то вниз вниз, - только выпершие из земли корни там да сям по рёбрам тыркали.

Дагире взвилась пулей, ещё как Ярса инквизитору по скуле заехала – вцепилась дикарке в ухо, до крови, сразу метнулась в сторону, и преследовала пока кувыркались, до самого низу – до тщедушного водяного потока коленом глубиной, страсть холодного.

Упали, в брызги, на мелководье, всё ещё лоб в лоб – инквизитор прижал лезвие так, что не возможно было завести Ярсе руку для удара, или резануть его по горлу, а тут уж перенаправил, изворачиваясь корпусом, давя ладонью, заламывая запястье и выводя руку, пока нож не вильнул рыбиной дальше  в тёмную воду. Дригло реяла сверху, ка нетопырь, кидалась и отлетала, разинув пасть с игольчатыми зубами, нанося волчице мелкие, отвлекающие, болезненные ранки. На инерции движения Чес привстал на колени и подтащив макнул Серую с головой в ледяную воду, что б одумалась, и зажав стиснутые руки у груди торопливо хрипло заговорил в побелевшие от ярости губы, в бликовавшие серебристой Луной глаза:

  - Колесо на шесте посреди костра- видела? Туда хочешь? А что б дружков твоих ославили как насильников, да покалечили вилами– хочешь?, - инквизитор ожесточённо встряхнул Серую, так что метнулись клочьями мокрые волосы в поломанных цветочных стеблях, - Селянам зверь  за убийство нужен, им ребёнка загубили неделю назад, егерей не приметила? – а тут ты со своей личиной зубастой, в готовом виде на рожон прёшь – ещё б на стол голяком залезла и сама верёвками увязалась! – гнев Чеса начал спадать, говорил медленнее, внятней, но ещё зажимая, не пуская рук, - Даги, строжи! – бросил он вьющейся над головами ящере, и она неохотно повиновалась, поднялась на перепончатых крыльях выше, высматривать.

  - Не будешь со мной слова молвить, - и без тебя найдут как чужаков виновными сделать, а ты только зубы скалить будешь из леса, сударыня Ласточка… вернее величать– сударыня Вильчыца? Тебя я с убивцев тоже ещё не миловал, - инквизитор немного отпрянул, следя глазами с искринкой-желтизной, немигающе, за перевёртышем, - Откуда вас, сатоняк, принесло сюда? Давно? Кто мог наболтать про шкуру твою лохматую да нрав кипяточный? С местными знакомство ладили?

Отредактировано Чеслав (2018-07-09 17:45:11)

+3

8

Оборотница взскульнула, как шакал, когда ухо ей обожгло калёной болью, зажмурилась на мгновение - и тут-то её и повело, тут-то и утянуло под орешник, да там уж и покатились - до самой до воды, где Ярса начала на кобылий манер брыкаться и лягаться, мутя воду, поднимая брызги и шипя. Ярса могла бы - в любой момент могла бы - обратиться, вырваться и пустить огнянного плавать на звёзды глядеть с разорванным горлом - но Ярса не стала. Ярса, осерчалая и вымокшая, была злой - но ледяная вода, от которой волчица попервой ажно завизжала, вода запал остудила, ярость поумалила - и потому на слова инквизитора Серая не обратилась, не взвилась бестией клыкастой, а рассмеялась - сипло, зло, осклабясь, отплевавшись сперва речной водой молодчику точно в лицо.

- Колесо на шесте посреди костра - видела?

- Ледска кг'ев, - ответила Ярса.

- Туда хочешь?

- А тебе упёг'лось, чё ли?

Она приблизила к нему лицо, оскалилась, показывая нормальные уже, человечьи, зубы, зарычала - теперь уж осознанно, напоказ, на вызов - мол, вот она, я, вся перед тобой, чего ты мне сделаешь?

- Захочу - так и половину дег'евни под Люццан-ву милость отдам, понял, щ-щегол? - процедила она, не отстраняясь - он мог видеть размазавшийся, потёкший от воды кайал, из-за которого казалось, что Серая плакала; мог видеть и кровь, густо текущую из разодранного уха по шее, на плечо и на грудь, кровь, струящуюся из мелких царапин на щеке и на лбу, заливая правый глаз. - Так по двог'ам пг'ойдусь, что дома можно будет кг'овью кг'асить! Так что не страшшай меня своей нетопыг'ей, не гоног'ись, щеня. Тебе-то что в моей чег'тячьей доле, огнянник недотг'аханный? Сам дг'угов моих скосил - сам и в запале винишь, так, получается?

По правде, получаться-то не получалось: уж больно странно говорил молодчик этот, Чеслав, про неё и про другов ейных - точно и не он самый западню им сладил, точно не сам он её, Ярсу, на костёр желал поскорей затащить. И потому волчица про другов-то замолчала, слушать стала, чего молодчик скажет - но тот и сам уж интересоваться стал, и настойчиво, с профессиональным таким нахрапом.

- Ой, сг'ыгни, - только и ответила, поморщившись, девица, дунула на мокрые волосы, неудобно налипшие на лицо. - Узнал волка - молодец, возьми с полки огуг'ец, лыцаг'ь мамкин.

Он уже отпустил её руки, ответа ждал - а она всё сидела, сгорбившись, на мелководье, свесив голову, уставившись в тёмную воду. Лицо у неё было совсем не весёлое. Ярса думала, и думка была непростая, тяжёлая. Первое - кто есть таков этот молодчик желтоглазый - друг иль враг? В спину, вишь, не бьёт, топить не топит - а ведь понимать должен, что, дай ей миг, так она и обратится и в куски изорвёт. Второе - как братов выручать?.. Как бы Серая не ерепенилась, а прав, прав был чёрт яроокий, одной ей не справить, да так, чтобы кметская справедливость до Гильема с Мирко не коснулась - оттого-то и сидела она, хмурая, серьёзная, с тревожными глазами, забывая вытирать кровь, ручейком текущую за ворот.

- Дг'уги мои худого не делали, слышь чего? - заговорила после долгого молчания оборотница, поднимая голову на инквизитора, и заговорила голосом совсем другим, чем прежде - без язвительства, без вызова - а бессильно как-то, отчаянно почти. - Чистые они. Я так смотг'ю, ты меня на костёг'-то не тащишь - тоже, никак, энтот… ег'тик? Ну, слухай тогда - но знай, что и ты мне, мил-человек, не шибко-то нг'авишься: мы токмо после полудни сегодня пг'иехали, потому как пг'аздник - а мы-то для него самого и пг'ехали, для пг'азднику, понял, да? - волчица, путешествующая не иначе, как пёхом, "приехали" по привычке повторяла за людьми; она, меж тем, потянулась куда-то назад, пошарила рукой в воде, отыскала драгоценный бельдюк, встала медленно и медленно же убрала его в ножны, перед тем вытерев по возможности о сырой рукав. - Откуда - знать не ведаю, енто у Гильема иль Миг'ко спг'ашивать надо - только они, вишь, - Ярса шмыгнула носом, убрала мокрые волосы с лица, отёрла кровь и уставилась на свои перепачканные алым ладони, - лежат, как суслики, и всё, что ты им кг'ичи, что ты их бей, - она, выйдя на бережок, принялась, стоя поочерёдно на левой и на правой ноге, выливать воду из сапог. - И это я у тебя спг'ашиваю, для чего дг'уже мой сигнал мне послал, - Серая мотнула головой назад, на почти уже истаявшее в небе заклинание, - и для чего и он, и второй не очухиваются, - она шмыгнула носом во второй раз, поглядела на него, на инквизитора, долго и серьёзно. - Пг'о меня они, не будь дуг'ни, не болтали - забот им, что ли, надо? Ничё ни с кем не ладили, больно оно нужно, вы же, с-суки, чуть что - вилами да в костёг', ага, - перевёртыш по привычке плюнула себе под ноги. - Ну, с ког'чмаг'ём чего-то балакали, да, - она принялась отжимать волосы, - Миг'ко, поди, с девками полыбился туды-сюды. И всё. Пг'о г'ебёнка твово знать не знаю, и чего за звег'ь такой надобен, тоже не знаю… Думашь, очень мне на костёг', на людску забаву хочется? - Ярса горько, безоружно как-то усмехнулась. - Думашь, я стала б выставляться, кабы за дг'угов не боялась - сейчас, когда вся кодла ваша г'ышшет, бг'атов моих на огне стязает? Ну ты за дуг'у-то меня не дег'жи, Чеслав, - ульвы, письменности отродясь не имея, на слух схватывали и запоминали быстро и крепко, в том числе и имена. - А впг'очем думай себе, чего душа желает, - волчица расстегнула пояс, скинув его на землю, стянула рубаху и принялась её выжимать. Почти плоскую её грудь держала перевязь, надобная для какого-никакого удобства при беге, - перевязь, впитавшая уже частью кровь, натёкшую с уха; бледный, поджарый девичий стан и руки были сплошь исчерчены, иссечены старыми, криво штопанными шрамами от людских клинков, болтов и стрел; на предплечьях набухали красным цапинки, оставленные дригло. Смущения от полуголого своего вида она, как и всякий ульв, не испытывала и почитала любое количество одежды достаточным, - но, я тебе говог'ю, ни на мне, ни на дг'угах моих вины нет, и мне бы только забг'ать их и вещички наши да и свалить бы отседа, подальше от вашего честного людского суда.

Отредактировано Ярса (2018-07-14 12:40:21)

+4

9

-Безотложный сигнал тревоги  зарядил в небо Ранон, для меня, а не твои друзья приятели, - медленно сказал инквизитор, напряжённо вслушивавшийся, ему было тяжко с непривычки разбирать диковатый говор Ярсы, - Я был на другой стороне посёлка, в освящённой земле ковырялся, с благими целями разумеется, но увы, без толка полезного. Пока добежал, огненный плевок заметив,- Суарес уже дремал мирным телешом, а ваш бородатый как раз валился, как подрубленный сноп по страдной поре.  Драки не было, - Чес заглянул в глаза Серой, выглядывая, понимает ли она что это может значить, - Кончик когтя Фойрра, против всего его крыла – их обоих отрубили подвохом, одни и те же душегубные личности, планомерной волшебной каверзой.

Что волчица знак инквизиторов для себя подумала Вальдштайн в памяти зарубку сделал, но сейчас не стал вдумываться, решил что не значимо.

   - Зубоскала вашего тоже подрезали?, - отрывисто смахнул с лица воду, которой окатила его дикая девка, вперемежку с кровью из саднящей скулы, - Рана местные сердобольные девицы в шатёр возле кашеваров за руки за ноги уволокли, хлопотать, и бородоча твоего туда же, правда с меньшими нежностями. Позже вызнаю как с ними обошлись, сейчас  нам возле их лежанок высиживать нечего. Странно что тебя рядышком на траву мураву не приложили, хотя….. – Вальдштайн покрутил в памяти  кое какие сведения о низкой восприимчивости ульвов к ментальным атакам. Это был один из основных пунктов, с которым к ним подступали инквизиторы, заполучив живых перевёртышей в свои алхимические лаборатории- застенки.
   - Может и не странно, - закончил он, хмыкнув, когда Ярса начала разоблачаться от мокрой одежды.
   - Клянусь Пламенем, Ласточка, ты отлично сложена, и похожа на ожившую сребролистую иву, - оценивающе прищёлкнул языком инквизитор, и не подумав морду из приличия отворотить, - Надо будет куртуазно попросить тебя на купание,- лукаво сщурил янтарные глазищи, - Коли останемся живы, и мне не потребуется конвоировать тебя, виноватой, в Вильсбург, с  удавкой на шее.
                                            _______________________________

…звери те свирепы и гневливы. Из челюстей у них торчат клыки как сабли, язык их смраден. Плотью лохматы, бочковаты, вибриссы кошачьи, глаза плошками, лапы медвежьи, рёбра железны. Хвост помелом, загривок горбом, скачут прискоком – земля дрожит, ползут брюхом – как лебяжьим пухом. По полю пойдут – травяной завиток не клыхнут, по озёрам проплывут – карпов не вспугнут, по болоту – следом змеи, по степям – пылью очеретом, в лесу – оглашенным мороком. Душой у них - клубится вонючий дым в пузыре забрюшинном, мозговым ществом – икра золотушной лягвы, сердца их – чёрный морион.

Земли от тварей этих мерзотных, рождённых в грехе  животнобожия, выметать следует железным помелом, без сочувствия ложного и разномыслицы, верь мне брат, ибо один только способ и желание приблизиться у них к человеку  духовному– вонзить ему зубы в глотку!

Апологетов Чистого Пламени бестиарий, писанный годом тысяча единожды первым.
                              ________________________________________
    Подхватив подолы нарядных рубах вприпрыжку носились раскрасневшиеся как маков цвет девки за руки с мужиками, на утоптанной поляне возле столов, играя в ручей. Одна из увлечённых, среди визга и скока, не сразу заметила, как лишилась по чужой воле своего венка. Спохватилась, завыла тоненько, товарки её окружили, захлопотали и давай новый плести, из чего уж под руку пришлось, потому что потерять цветы в марьянник считалось дюже дурной приметой.

Инквизитор нахлобучил на голову Ярсе сворованный венок из жёлтых кувшинок, что бы по меньше от честного веселящегося люда отличалась, да глаза свои, болотно дичалые, под ним шкерила.

  - Нам бы разыскать убивца, и причины его дознать, - зачем малую Реджину сгубил, каким лядом на сотоварещей твоих вывернул. Ранон чем успел в ногах запутаться, что утихомирили его, после визита к владыке Великая и Малыя…. – рассуждающий Чес шёл рядом с Ярсой, держась от освещающих огней подальше, и смотря по сторонам внимательно, - Чуйка шепчет мне что мало времени в запасе на всё про всё, Ласточка, так что идём мы сейчас, гуляющим шагом, до одного из освидетелей… - инквизитор не договорил, и вцепившись оборотнице в плечо резко завернул её в колючие боярышниковые заросли, - Вон там, там! гляди, вдруг знакомцев признаешь?

Где указывал огненный стояли, к ним в пол оборота, два рослых егеря, неспешно цедили мёд из пудовых липовых кружек. Оба статны, широкогруды. Схожие рублёными, обветренными непогодой лицами. Из под волчих шапок – собранные в косицы русоватые волосы, поверх, чин чином – по венку из папоротника, да полевой мелочи, под цветами – сросшиеся лохматые брови, в них зыркают тёмные, как из берлоги, глаза. За поясам у обоих – по утяжелённому железом короткому кистенищу, коладачи в шитых бисером ножнах. Лениво облокотясь на стол праздничный стояли они, смотря в разные стороны, вроде как и не при делах – отдыхают люди себе тихохонько, степенно, не всем же у костров егозить.  Бывший справа потянулся к лицу, отмахнуться от налетевшей мошкары –показал без двух меньших перстов ладонь.

Отредактировано Чеслав (2018-07-18 21:42:35)

+3

10

- А ты с чего знаешь, что для тебя? - волчица, закинувши рубаху на куст хоть сколько-нибудь высыхать, пока разговор-разборка идёт, осторожно ощупывала порванное ухо. Кровь уже не лилась ручьём: волчья регенерация в благоприятных условиях быстро делала такие раны неопасными, и Серая решила голову тряпками не перематывать, чтобы народ глаза не косил и подозрений не выдумывал - хотя морда-то у ней и без того покогтённая была, не спрячешь. - Ясней ты говог'и, абаза́, - Ярса поморщилась: ей с трудом давалось разумение сложных оборотов человечьего, - я тебя никаким чёг'том понять не могу. Енти все… мета́фозы, объегог'ии… Конь ногу сломит. Ты сказал, что дг'уга твого и Миг'ко и Гильема одна кодла свалила, так?

Ярса невозмутимо отжимала утяжку и невозмутимо думала. Думала, что странно было то, что троицу не убили сразу, что позволили отволочь под навес - Ярсе, привыкшей в войну и в охоту бить наверняка, насмерть, это было непонятно; думала над выбором этим - трое пришлых, что за одним столом сидели, что волшбу огнянну показали - не за неё ли и получили по бедовым головушкам - чего Гильем с самого с начала и опасался, от чего Мирко упреждал?

- Меня не стг'анно, - заговорила она медленно, - а вот тебя - стг'анно, что не задело, - оборотница, вновь умыв лицо и отерев кровь, стала облачаться. - Ты потому что огнянник, понял, да? А зуб у ентих…личностей пг'отиву вашей пог'оды, не моей, и, чую, не зг'я: Сааг'ес - огнянник, - она переиначила имя на свой лад, - и за вег'сту этим светит, и дуг'ак. И Миг'ко огнянник, и Гильем. Они были, в смысле. Г'аньше. А ты и сейчас есть, - она на мгновение показала зубы - по-звериному неосознанно, по-волчьи зло, - потому не лезь якшаться, убивец. Я-то тебя не смилую.

Серая мотнула головой, зыркнула недовольно, когда инквизитор взял вдруг и венок ей натянул, но смолчала: прав он был, что зенки волчьи её старался прятать, прав был, что не след ей отличной своей породы казать. Из этой-то нужды Ярса и не любила быть среди людей. Люди волков не жаловали - люди волков боялись, боялись и ненавидели лютою злобой - за так, за зенки плошками, за клыки острые, за молву недобрую, за страх, за чужесть - но сторониться, хорониться и приспосабливаться приходилось именно им, голодным, злоскалым волкам, которых смерть гнала из их родных земель. И кажную минуту молодой волчице приходилось следить за тем, чтобы вести себя по-человечьи, чтобы подлаживаться, чтобы не выделяться и не вызывать у суеверного деревенского люда подозрений: двигаться не по-зверьи, не так, как от натуры шёл у ней шаг, не так, как привыкла она рыскать по ярам и долам; не петь своих песен, не казать волчьим манером клыков, в ипостаси зверьей на глаза людям не попадаться; от света взор прятать, чтобы не выдал высверк на дне зрачка; стеречься собак, которые при её появлении начинали скакать на цепи, заливаясь лаем и воем, сторониться кошек, что шипели на неё, выгибая тощие спины, и держаться подальше от лошадей - те и лягнуться, и понести могли, а кметы - народ приметливый, им только повод дай - вилами и прикопают, им не жалко. И тяготно, тоскливо ей было с этого с всего, и противело, а шла, по-людски совсем шла, под руку - и смешно и горько - с инквизитором, на собак, темнея лицом, рыкая глухо, чтоб дорогу не заступали, шла, мордой смурная и угрюмая, обозлённая - не на Чеслава даже, а на так, на всё племя людское, на судьбу-паскуду, на то, что записали её род когда-то в вороги, в прокажённые, да так и верить стали.

- Покажи, где дг'уги мои лежат. Покажи, говог'ю, или сама найду. И не пойду с тобой никуда.

Показал. Посмотрела. Склонилась, прислушалась, принюхалась. Дышали скверно, но дышали. И тонко, едва приметно, пахли кровью, кровью совсем малой и неопасной, но настораживающей. Ярса запомнила. Всё запомнила. Коснулась пальцами их лбов, встала и вышла из-под полога.

- Я помогу, - тихо заговорила она, против желания, но для виду подхватывая инквизитора под локоть, склоняя к нему светлую голову, пока они шли, - и того, кто это сделал, обижу, дюже больно обижу… Помогу, если и ты моим дг'угам поможешь, понял? Г'ассказывай пг'о г'ебёнка, г'ассказывай, что за беспольза была тебе на жальнике…

Она почуяла их прежде, чем указал инквизитор, и узнала, и против воли ощерила клыки - как ни старалась, а с волчьей повадкой сладить не могла; и дёрнулась было, да хватка цепкая на плече от дурости уберегла, охолонула - и Ярса быстро потащила молодчика под руку и в сторону, и зашептала, всей кровью чернея:

- Котог'ый без пальцев - тот ко мне пг'ипетушился, когда я Гильема-то, уж подкошенного, оглядывала, и сделать чего-то хотел, - она скосила сычьи глаза назад, прислушалась, - но тут же покинул, когда я на него с возг'аженьем налетела, да, тут же… Какой втог'ой, котог'ый, то есть, он у ког'чмы тогда был, как мы пг'иехали только, - припомнила Ярса, - слухал аккуг'атно так, чего Миг'ко с девками болтал, но сам не спг'ашивал, а Миг'ко-то ни пг'о меня, ни пг'о себя ничего совсем не сказал. Цыган - ну, Миг'ко - назвался охотником. Наобещал дуг'ам лисьи шубы, мышиные муфты… Но Миг'ко тоже дуг'ак. Он потому что сделал так, что костёг' сильней загог'ел, понял, да? Для потехи только, но Гильем потом как было испг'авил и обг'угал… Это ты к ним меня вёл, к освидетелям? Ты будешь… - Серая замолчала, нахмурилась, вспоминая какое-то людское выражение, - пг'ипекать им пятки, да? - по глазам видно было, по дурным, что сука, не удержи её, и сама с мужиками управит, и умучает - и такой атас ихним криком и кровью меж празднующего люда поднимет, что станет ему совсем не до святых костров.

Отредактировано Ярса (2018-07-19 21:38:56)

+4

11

Над плечом инквизитора рыбкой вынырнули тонкие смуглые пальцы в дешёвых серебряных перстеньках, шаловливо прикрыли глаза. Чес, дымящий самокруткой, пока Волчица своих корешей озирала, поймал девичье запястье и развернулся, залыбился.

   -Ну- с, сударь вятший, заскучали, меня дожидаючись? Закончили кухарить на сегодня, и ежели вы меня возле костров прогуляться позовёте, так я даже подумаю, отказываться ли? Травой то где обвалялись, прилегали отдохнуть возле стола, затомившись одиночеством ?, - Орэся сняла придирчиво с куртки инквизитора папоротниковые измочаленные листовинки.

  - Заскучал, ясноглазая сударыня, так скучал, что стал звёзды считать, и следя за ними в буераки сверзя, как неразумное четверокопытное, - шутливо ответил Вальдштайн, выкинув самокрутку и  увлекая девушку дальше за шатёр, - выйдет как Ярса, так прямиком к ним пошпилит, без задней мысли, объясняйся потом да выкручивайся – к Фойрру надо.
Отвёл он черняву в древесные тени, да пару раз коснулся губами волос и лица, встретил милостивый взгляд, и завёл ерундовый разговор, что обычно сам собой ручьём несётся во хмелю с языка, когда с тобой улыбчивая красота неопробованная.

   Хитрил инквизитор бессовестно, котовские глаза щурил, речи  ласковые лил, нравилась ему девчонка, как без этого, но основное он в уме держал, и о чём не забывал,  пока в медовым духом пахнущие губы целовал да комплиментами, словно пёстрой шалью окутывал это было – что вызнать ему надо, да в чём Орэська подсобить ему может, как местная знающая.
А время стрежёт крылья, вот вот Ярса явится.
Пришлось Чесу, что палил постоянно шатровый полог, за которым прикорнувшие покоились, наобещать селянке с тридцать три коробка, да отвинтиться угрём – наболтал что послали его к травнику местному, Шенфильду Вальке, за тинктурой для сомлевшего приятеля, и вот должен он метнуться скоростно, а потом беспременно к кострам явится. Пусть уж Орэся без него пока с подружками  веселье правит.

   - Вашке, а не Вальке, - прыснув поправила девушка, - Воон там, видишь, яблоневые сады? Так обойти их и будет кленовая алейка, Шенфильд сажанцы из самого Барселя выписывал, и там две хибарки – дом, да сушильня его рабочая. Только этот баламошка спит небось, он, как Реджинку то зверь порвал, разболелся  до бледной немочи.

   - Дурноголовый что ле знахарь у вас? – уточнил Чес, осторожно уводя Орэсю в сторону берега, и всё зыркая глазами на шатёр.

   - Немного, - повела ореховым плечом, - Он из местных, отец у него был вольнодумец и фантазёр, хотел что б его мальчонка в учёных степенях ходил, с малолетства за книги усадил, потом учиться в большой град выслал, всё что своим горбом сорок лет наживал – распродал, ради учёности этой самой. Шенфильд вернулся после его смерти – вроде как умным заумным, но словно дурачком слегка. Не пьёт, табак не курит, в церкву не ходит, с девушками мнётся, словно давится, но в травах ведает, кровь заговаривает, и детвора его любит. Он с ними как свойственник – сказки сказывает, буквам, счёту в охотку  учит, в лапту да чехарду играет, либо на мелководье возится.

   Инквизитор, всё это себе в уме откладывая, благополучно отмазался от дивчины, до поры до времени и только только обернулся к выходу Ярсы, мрачной как чертяка.
С рассказом основательным не поспел – егеря подвернулись, еле удержал Серую, уж думал сейчас из штанов выпрыгнет на глазах всего люда, пиши пропало тогда. Притаились в кустах, начал втолковывать, заодно крепко за исчерканную шрамами бледную руку держа:

   - Никого мы тут трогать не будем, нельзя нам на рожон лезть. Эти двое.... – хотел сказать «пешки» да решил что непонятно, вспомнил что ульвы умело загоняли крупных зверей, распределяя роли, заговорил так: - Они, Ласточка, как на охоте, когда каждый делает своё дело, так вот они – те, то бросаются и грызут, а есть ещё те, кто устраивает засаду и велит кому куда бежать, нам то главарь, задумщик всего дела  и нужен, - повлёк в сторону раскидистых яблонь, чувствуя как Серая упирается, когтит за рукав, но пошла, слушает:

   - Не они убийцы малой, как и не ты, - начал рассказывать, что ему Ивлин передал пока на кладбище могилу воровским манером  раскапывали, - Девочку у них тут, в Ровильче убили, 11 лет всего, через день после нарождения, Реджину, дочь Тонзы. Священник младший, из местных, апробацию тела делал, да нам потом, сумнившись умом,  отписал. Если верить ему, над малой, одурманив, учинили насилие, принарядили, высадили на проплешину с камнем, что у них тут за нечистое место почитается. И всё искусно так – раны с расхождением краёв минимальным, без обильной кровоточивости, убранство праздничное, в кишечнике – мемории с выписками из священных книг, горло, под язык, забито травами, которые колдуны особо жалуют.

Инквизитор и Серая удалялись в густой сад от блеска и терпких ароматов праздника, сама музыка сделалась тоньше и обращалась в некую аморфную, сказочную атмосферу среди неподвижных стволов и низко наклонившегося звёздного неба.

  - Есть нюанс, - продолжал Чеслав, невольно приглядываясь иногда к спутнице, - она подуспокоилась, оказавшись вдалеке от толпы, движения стали грациозней, свободней, темнота и напряжённость словно были для неё родные, лицо разгладилось, она даже охоткой держалась с инквизитором под руку, он перестал затискивать её пальцы, что б не дрыгнулась. Вместе с тем огненный ощущал насколько сейчас Ярса трепещуще близка к своей звериной ипостаси, что обманчивы и это лицо и тонкие кисти, что она слышит и видит в ночи гораздо больше его, чутче его, и пожелай она сама  – сольётся с окружением, как глубинная рыба с волной, и не будет у него никакой власти её дозваться.

  - И он в том, что пока ничем подтвердить слова Ивлина не представилось, - они уже приближались к небольшому белому домику с побитой черепичной крышей, за него убегала тропинка, и виднелся ещё один, деревянный с плоской крышей и маленькими оконцами – сушильня, - Мы с ним достали  из могилы гроб Реджины, и там была только земля. Исчезло тело. Может Ивлин – лгун? Но зачем? В народе говорят разное, чаще– про яростного зверя, пришлого,  что малую растерзал. Видели её до погребения пятеро – священники, отец, ну тот думаю с ума спрыгнул и не особо доглядывал, староста, солидный такой фрукт, не первый год у них верховодит, да божевольный Шенфельд Вашка, местный зельевар и травник, к нему и путь держим.

Яблони уже полностью скрывали застольный луг. Ветер временами перебирал их плотные листья, то сухо надсадно вздыхая, как больной, то словно каменея. В обоих строениях было тихо, и в обоих чуть брезжил свет.

   - Я загляну в дом, а ты сходи проведай мастерскую знахаря,
- шепнул инквизитор Ярсе, - Только за ради Фойрра, осторожно и зубами на право на лево не клацай - мы пришли поговорить.

Отредактировано Чеслав (2018-08-01 19:54:32)

+2

12

Серая с рычащим выхрипом щёлкнула зубами - а зубища у ней были всем деревенским псам на зависть, оборотничьи, с четырьмя парами клыков, крупнее и острее человечьих; она позволила Чеславу себя увести, меж тем решая к егерям-то ещё наведаться, когда други в далёком расстоянии и безопасности от деревни будут. Была тёмная опасная ночь, волчий час, - но были злые человечьи костры, был шумный, разгульный, разящий самопляской люд, были беспокойные запахи, и были двое, до которых нельзя было достать острыми клыками - а так хотелось; она когтями вцеплялась Чесу в руку, дышала тяжелей - но справлялась, не сменяла шкуры, и выскользнула из инквизиторовой хватки, едва они вступили под яблоневую сень сада, едва он перестал держать достаточно цепко - выскользнула и отошла шага на три в сторону, потому что от Чеслава за версту несло горьким дымом и бабой, о чём она ему и сказала, скривя морду. Лицо у ней вообще было живое, подвижное, с животной какой-то мимикой: Ярса легко скалилась и шипела, морщила нос с волчьей горбинкой, но глаза чёрные, всегда настороженные, почти не щурила, бровей светлых не хмурила и была девка безо всякой хитрости: что на душе было, то мордой и казала. Сейчас, когда она шла молча и клыков не скалила, было видно, как в месте, где через рот от подбородка к щеке прошла старая рана, из-под вздёрнутой шрамом верхней губы белеют зубы.

- Эк-стег'-ог'-ди-наг'-но, - давясь слогами, едва выговорила Ярса. - Правильно же? Дичь лютая. Сотвог'ил не то магик, не то извг'ащуга, но по мне, всё едино. Это был г'итуал, да?

Она шла привычным своим, широким, гибким, летящим шагом, почти прыжками, шла быстро, обгоняя человека и возвращаясь к нему - подвижная, нетерпеливая, напряжённая, озверившаяся от близкой ночи. Ей не было нужды быть подле человека, чтобы слышать его слова, а заговаривая сама, она подходила ближе. Была благословенная, полнящаяся шепчущим ветром и цикадовым звоном темнота, и были цепкие глаза, подмечающие чужие взгляды, и были внимательные взгляды в ответ. Но человек всегда оставался человеком.

- Ес-сли г'ебёнка из гг'обу укг'али и недавно, я могу искать. Или хотя бы узнать, был он в том гг'обу или не был, - Ярса задумчиво почесала за ухом. - Покажи мне жальник потом и то место, где его нашли. А звегь' - то либо мег'твяк, либо бешеной, потому что пг'остой звегь' не изог'вал бы, а сожг'ал, но и тот, и дг'угой оставляет следы, и их можно искать - найти, то есть. А почему стаг'оста - фг'укт?.. - волчица всегда легко перескакивала от повествования к вопросам и щедро сыпала ими на всю людскую непонятицу, а не понимала она по сю пору очень, очень многое. - Вы даёте такие глупые пг'озвища. И что значит то слово, котог'ое, ну, - она неоднозначно покрутила рукой в воздухе, - похоже на куг'тизанку и пг'о г'еку? И почему ты знаешь, что этот тг'авник не совг'ёт тоже?

х      х      х

Она бесшумно, едва касаясь земли, рванула по тропке, предвкушая охоту на человека - не на травника, вовсе нет, но на людского главаря, к которому у ней была обида лютая и кровная, и волчьи зрачки были расширены возбуждением и темнотой, потому как по славной, по опасной охоте Серая стосковалась до вою ярого. Скоро, скоро будет след, будет погоня и будет кровь, а пока она только дрожит сладкой дрожью нетерпения и злобы, как гончая, которую с хохотом надразнивают на зверя и вот-вот спустят с цепи.

Перевёртыш рыскнула к сараю, от которого на всю округу дуряще пахло многими цветами и травами, схоронилась под окном, частью травами же завешенному, и прислушалась. И услышала что-то преинтересное.

- К-как я… как я мог так… - человек всхлипывал, готовый заплакать, - я… п-прости, прости меня, - голос был совсем молодой, истаивающий шёпотом, надломленный плачем, скулящий, - я с-совсем не хотел…

Если бы Ярса могла, она бы непременно наставила уши; но она не могла, и вместо этого сунула в окно любопытную морду. И увидела что-то куда интереснее.

В сушильне стоял стол, а на столе стоял человек и примеривался головой влезть в петлю, висящую с балки, к которой были подвешены на просушку пучки трав, и примеривался с явным намерением повиснуть между репейником и шеремшой. Ульвы повешения отчего-то не знали, но висельника Ярса однажды видела: барин за какую-то провинность велел привесить кмета на суку за самую за шею чуть не по въезде в деревню - собратьям в назидание, и, как объяснил ей Осберт, кмета таким вот образом умучали совершенно, то есть насмерть. Расклад такой для Серой был никак не возможен, и Серая тут же помчалась к двери, ломанулась внутрь и явилась, чертяка страшная, на пороге нежданно-негаданно, так что человек подскочил ажно.

- Я пг'ишла поговог'ить, - сходу заявила Серая, примиряюще протягивая раскрытую ладонь и рассматривая между делом молодчика. Молодчик тот был едва ли младше самой Ярсы, высокий, но тощий, эдакая дылда с длинными неловкими руками-ногами, ссутуленная и вечно за что-то задевающая то головой, то острыми локтями и коленями. Был белобрысый, даже белокурый какой-то, белей Ярсы и с вьющимся волосом, с пробивающейся белой щенячьей щетинкой на щеках; лицом тонкий, чем-то - даже красивый, но усталый страшно, бледный, с синющими кругами под глазами, весь взмокший, с выступившей на виске бьющейся жилкой - Ярса слышала, как дико колотится его сердце. Одет был в нечистую рубаху с закатанными по рабочей привычке рукавами, портки простые и те смешные человечьи полуботинки, которых Ярса никак не могла понять; подпоясан матерчатым фартуком, который, очевидно по рассеянности, забыл снять. Был молодчик внешности даже приятной, но весь какой-то неловкий, не к месту и не пришей к собаке глаз, или как там, словом, дурак - так решила Ярса, быстро его оглядев.

- Я не буду пег'еубеждать тебя, неб, - она медленно, крадучись приближалась, - пг'осто г'асскажи мне сначала пг'о г'ебёнка. Хог'ошо? - парень отчаянно замотал головой. - Не стой там, как коза на папег'ти, - Ярса заговорила настойчивей, явно теряя терпение, которого у ней всегда не доставало на долгие переговоры - особенно, когда на её "хорошо" не соглашались сразу, - слазь живо.

Вашка и вправду попытался слезть - с петлёй на шее; перевёртыш подлетела в два прыжка, тут же подхватила его за ноги, с трудом, но удержала - дурной самоубийца не то, что позвонков не повредил, даже задыхаться не начал.

- Нет, пусти меня. Отпусти, ты не понима-…

Ярса отпустила.

Отсчитала пять своих медленных вдохов, наблюдая, как он, и без того белющий, начинает, дёргаясь и хватаясь за горло, бледнеть в синь, и подхватила вновь. Как бы ни был дурашка-Вашка настроен умирать, инстинкт, древний человечий инстинкт выживания, взял верх - как и всегда, - и мальчишка, сипя, судорожно вцепился в туго стянувшуюся вокруг шеи петлю, нервно, испуганно рванул неслушающимися, треморными пальцами. Ярса, пыхтя, взгромоздила его на стол, забралась сама, помогла ослабить узел. Посмотрела зло, как он, свалившись на пол, заходится в кашле, хватается за ушибленный локоть. Спрыгнула со стола, грохнув сапогами по обе стороны от его головы, переступила, присела рядом, заглянула в лицо - а лицом-то он был умный, с разумением во внимательных-ясных голубых глазищах, хотя что в петлю лез - всё равно дурак. Она помнила, что говорил Чеслав, но не удержалась, потому что изводило её это аккуратничанье и послушание до смертной тоски: схватила светлобрысого за подбородок, грубо дёрнула к себе.

- Чё, стг'ашно умиг'ать оказалось, а, мудг'ила? Г'асхотелось уже? - оборотница отпустила его, и Вашка тут же отпрянул; он ещё пытался надышаться и хрипел, и потому не ответил, а она меж тем говорила, сдерживая досадливую злобу на то, что ей приходится с ним копошиться: - Слушай внимательно, Ше-фельд. Мне очень, очень сильно нужно, чтобы ты г'ассказал пг'о г'ебёнка. Только это, а потом нехай убивайся и так, и эдак, и всяко. Сейчас мы тихо пойдём в твой дом, - она уже капканьей хваткой держала его за локоть и, вставая, тянула вверх, - сядем, и ты мне и моему дг'угу тихо г'асскажешь, звегь' истег'зал г'ебёнка или не звегь', или не истег'зал, и что было, и как было. Послушай, - Ярса схватила его за плечи, тряхнула, крепко сжала когтистыми пальцами, приблизила к нему лицо, - послушай меня. Люди, дг'угие люди, могут постг'адать, могут умег'еть - из-за сучьей тваг'и, что малую убила. Ты, - она ткнула его когтем к грудь, - это знаешь и допустить не можешь, потому что ты лекагь'. И поэтому, - она ткнула его ещё раз, - ты мне поможешь. Идём.

+2

13

Глаза знахаря медленно, как у обморочного, озирали предмет за предметом.
Всё знакомо Шенфельду в его падворке, всё привычно и на своих местах – глиняные плошки, ступки, расписанный красными птицами заварник для отваров, мотки холстины- процеживать.. Хозяйственный широкий казан… Маленькие, под узкую вашкину ладонь, начищенные серпы и востроносые лопатки - для собирания. Пышные веники лугового мятлика под потолком, ростки омелы, беловато зелёные пучки ромашки, малиновые ветви и  чёрносмородины.  По стенам, под буквицами - мешочки с аиром, головками чеснока, липовым цветом, листьями благородного лавра. Стоит душистое травяное благовоние.
Смотрит знахарь, смотрит слепо и не видит. Другое перед его взором.
   … строгий отец, не ласковый. Мать изгорела в неведомой хворобе, и не помнил её, детство с отцом вдовели. Дом зажиточный, коровы, куры. За книжками, в заперти, без приятелей и гульбищь бежало детство Шенфильда, как во сне. По выходным родитель саморучно стегал его арапником – всегда вину сыскивал. Верил что в благо.
   ... в окошко с плохими стёклами иногда видно соседскую девчурку – русые волосы и смешные ямочки на круглых щеках..солнечный луч в пыльной кладовой..
   ….Весвольдский учебный дом – голодно, сквозняки, крысы. Чужые для языка названия, аскетичные учителя в чёрном, как вороны, сверстники зазнайки. Городские родители забирают своих чад на выходные  по домам… Вашка  морозными вечерами один в пустых неуютных классах – зубрит на память.
   … поддались науки мудрёные - шагнул через класс, потом ещё. Товарищи стали вслушиваться – уж больно широко знал, повадились клянчить содейства в зельеварении учебном, а там и для продаж. Жизнь шатко оживала. Загорелись водить нескладного вьюношу в компанействе по притонам, спаивать для смеху. С визгами охотно трясли юбками грудастые блудни – фу мерзость, дрянь, алчная кобелиная похоть, - Шенфильд пытался как все но не хотелось, не моглось – душа содрогалась ужасно и нутро не приемлило, - бежал, таился, мечтал об ином…затаенно.
   ….вернулся в Ровильче при деньгах и знаниях, схоронил прилично отца, занялся успешно врачеванием. Слыл чудаком добряком на округе. Детвору с ним привыкли оставлять, и тут, после смерти Реджины как подменили Вашку. Словно оборвалась струнка, на которой держался весь организм – покой, сон, здоровье – всё потерял в одночасье…

   Ничего не давали жалобы Творцу. Пересохшие губы Вашки шептали покояние механически, безнадёжно. Накинув петлю на шею он стоял на покачивающихся ногах, и увидел выступившее из темноты мертвецки белое лицо в шафрановом венке, стылые  агатовые глазищи.

   Замотал в ужасе головой, как старый конь которого тащат в поводу на скотобойню, «чур меня» - шагнул, потерявшись, сам не соображая куда, - сверзся со стола.  Беловласый призрак подхватил его, с силой нечеловеческой,  - Отпусти, ты не понима…отчаянно рванулся,- костяной змеёй боль перетянула шею, задёргались ноги, могильно, мучительно потемнело в глазах, тело зашлось ходуном, наливаясь свинцовой тяжестью.  И- вдох! Надсадный, больный, натруженным горлом, слабой грудью. Трясущиеся пальцы сами уже растягивают удавку, ради Творца, - дышать!

   Призрак не стал миндальничать, а заговорил кортаво и зло. Замороченый Шенфильд прозрел, что никакой это не дух мартвых, а  чужачка, которая добивается от него каких то россказней. Вашка слабо рыпнулся - когтистые девичьи руки тряхнули его как куль. Пытался отнекаться – всхилпы да хрипы, -неволей пошёл. Незнакомка чуть не волоком тянула за собой травника, а тот даже заорать не догадался, в таком был угаре и нервном потрясении всего существа своего.
                              ________________________________________________
       
На морщенье Серой инквизитор и ухом не повёл – много чести. С вопросами отвечал, что успел, о ритуале кивнул, - верно мыслишь, на один только замешкался:
  - Что за мудрёное слово похожее на куртизанку? Потом переспросишь Ласточка, как будет время безмятежно рассиживать, пришли уже.    
   Ярсу он к сараюхе не случайно отправил – сомневался в её навыках комильфотно разговоры разговаривать, и посчитал что послоняется она там, мирно, среди охапок  лекарственных сорняков, да и вернётся. Он же тем временем успеет со знахарем покумекать. Вышло, однако, всё не по так.
Глинобитный одноярусный домишко оказался закупорен, как хороший улей  на ночь. Вальдштайн навернул круг, и убедился что все на крепком запоре. И ставни, из под которых сочился робкий свет, и свежих досок основательная дубовая дверь . Изнутри вот или снаружи правда – Фойрр весть.

   Выбрав ровный участок стены, инквизитор прижал ладони, изменяя структурность, закрыл глаза,  задержал дыхание, и  широко шагнул вперёд. Диффузия болезненно пронзила его, словно воткнулись иглы и протащили сотню суровых ниток в живой кровоточащей плоти. Свезло что стена быстро закончилась, и не оказалось за ней у травника какого нибудь подвала в пять локтей глубиной, никуда Чес не рухнул, а оказался в узкой комнатке, огляделся. Лепестком тлела ломпадка в углу. Длинный резной шкаф, сушёные гербарии на стенах в множестве, холостяцкая узкая койка.  На ней, укрывшись с головой собачьим шерстяным одеялом лежал кто то маленький, подобрав колени. За пазухой у Чеса котёнком заворочилась задремавшая дригло, выглянула любопытным глазком бусиной. Инквизитор, приблизившись к кровати, потянул угол, открывая туго набитые можжевеловые подушки…  Вгляделся, тронул прядь льняных волос… "Ладная.."
                                       _______________________________________
   Серая уже дом почти обогнула, начиная серчать да хмуриться, как застала инквизитора бесполезно сидящем на колоде для рубки двор и наголаживающим свою чашйчутую питомку. ( только только успел вынырнуть и осесть, всё тело от повторной диффузии ныло, как одна нога отсиженная). Ярса рассказала, как смогла, что застала в сушильне и выпустила наконец тощую руку Вашки, оставив синячины отметины.

   - Ты ведь Шенфильд, травник? – уточнил Вальдштайн у белобрысого, и получив настороженный кивок, продолжал,  -  Извини за нашествие в неурочную пору, но нам с Ласточкой позарез нужны подробности о смерти маленькой Реджины, ты ведь видел её перед похоронной службой?

   - Я не обязан вам отчётов давать, - глухо выдавил из себя Вашка. Руки его привычным жестом достали из кармана чистый полотняный мешочек, паучье длинные пальцы выдернули пару мелких листиков, - сунул себе в рот, принялся медленно жевать.

  -Верно, - негромко подтвердил Чес, - Но кое кто подсуетился, и покойной девочкой заинтересовалась Инквизиция. Можешь помочь сейчас нам, и лети себе с благословеньем Люциана, хоть в  петлю, хоть в бега на край света. Иначе висеть тебе на крючьях в каменном мешке без окон и дверей, уж проводим,  – пока сам рассказывать не запросишься.

Как ни кинь, а все клин, - понял Шенфильд. Не отвяжутся ж, супостаты, по рожам видать, - он тоскливо переводил глаза с одного на другую и обратно, - Либо сейчас рот зажмут, да будут глаза выковыривать, либо позже на инквизиторской дыбе ноги руки повыдирают, - знахарь попытался успокоиться и принялся покорно бубнить заученную байку.

  - Гладко стелешь, - хмыкнул инквизитор, не спускавший глаз с лица Вашки, - А пойдём ка, друг наш ситный, прогуляемся слегка, - потянувшись, поднялся с колоды. Дагире атласным колечком пристроилась на плечо, близко к шее хозяина.

   -Куда это?, -знахарь нервически хрустнул пальцами.

  - В одно покойное место…

Отредактировано Чеслав (2018-08-14 06:23:14)

+2

14

Ярса повела головой вперёд, потянула носом, заглянула Вашке в рот, по-собачьи и с любопытством, и чихнула. Вашка жевал листики мяты, чтобы успокоиться, но не было ему, бедолаге, покоя уж много дней, а сейчас, под конвоем рыскающей и непоседливой девки странного вида и инквизитора с угрозами за пазухой и змеюкой на плече, да после петли, травник сделался совсем нервный и болезный.

Не кажи зверю страха - почует, не смотри в глаза - бросится; мгновенно заражаясь его нервозностью, будоражась от мелких треморных движений его рук, беспокойно блестящих глаз и опасливых оглядов, Ярса озверялась дичей и пуще, с новой ясностью слышала и ощущала в колком, остром ночном воздухе тревожную дрожь человечьего страха, которую она не чуяла так давно. И вместо того, чтобы успокоить, вместо того, чтобы отойти и не стращать, она догнала его в два прыжка, пихнулась плечом, заступила дорогу, вытянула когтистую лапу и сжала горло под самой челюстью, заговорила, дыша медовым хмелем в лицо:

- Говог'ено было, что за твоё ломанье дг'угим платить пг'идётся, - прикосновение обжигает, кожа - распалённая, как у лихорадочной, - а ты шакалишь, как падла, ещё и тг'ус ко всему, - девка отняла руку, обернулась сердито на одёрнувшего её Чеслава. Человек, увидев её такой, сказал бы, что в ней сейчас было больше зверьего, чем людского - и был бы прав, - сказал бы, глядя на сжатые кулаки и мелкую дрожь напряжённых рук, на заходившие на челюстях желваки, что человечье и осмысленное ещё борется с диким и волчьим, - и в этом человек бы ошибся: ипостась не имела значения и не была границей, потому что перевёртыш не была в полной мере ни зверем, ни человеком, и облики были не противоположны, но едины; и сейчас - сейчас она сдерживала не зверя и не проклятье, а ярость и тревогу. Волчица отступила. Конечно, она не причинит Вашке вреда большего, чем необходимо - Ярса помнит Закон спустя многие годы, - но почему человек не даст ей сделать этого необходимого?.. Люди всегда слишком сложны и осторожны. Она нагнала Чеслава, заговорила нетерпеливо, вперёд выскалив длинную, сложно окрашенную фразу на ульвийском: - Зачем ты с ним…

Инквизитор привычно, от рук, поджёг самокрутку, повернулся; огонь быстро погасшей рыжизной выхватил из серой темноты его лицо - острые скулы, поджатые губы, сведённые брови - и лицо Ярсы, которая, дрогнув спиной и плечами, шарахнулась в сторону и, полыхнув глазищами, сгинула, не договорив, да так всю дорогу стороной и держалась, недобро тараща из темноты волчьи зенки. Ребята из ганзы её всегда вперёд упреждали, прежде чем магией воспользоваться, потому как знали, что она огня шугануться может и обратиться и клыками зацепить по дурости: огня Ярса боялась, боялась до скулежа и плача, и за огонь-то, за шаг чеканистый и за выправку, которой он так походил на ейных другов, Серая Чеслава опасливо, озлобленно и странно не любила.

Позыркавши ещё на обоих молодчиков, перевёртыш убежала вперёд, вынюхивая и высматривая, и возвернулась уже на лесной тропке, узкой, петляющей по корням да рытвинам, и сказала, снимая венок и зацепляя его за ветку тощей ели:

- Дальше не ступайте. Мне нужно осмотг'еть - одной, - она испытующе глядела на Чеслава, гадая, понял ли он смысл её слов; при Вашке Серая додумалась про оборотничество не гавкать. - Это не сильно долго.

Вслушиваясь в людские голоса, Серая следовала змеиными извивам тропки, вскоре выведшей её на поляну, широкую и ровную, как лопатка тура, с большим, лежачим, поросшим зелено-седым лишайником камнем, таким древним и обомшелым к низу, что казалось, будто он врос корнями в землю. Камень был неровный, с небольшим гребнем, напоминающий скамью; в сажени от него тихо плескалась чёрная вода. Ярса расстегнула пряжку ремня, скинула сапоги, разделась донага, бросила одежду кой-как валяться на тропинке и перешагнула в волчью ипостась, вступая на елань.

Волчицу ростом с добрую скаковую лошадь и светлую, как лунь, в редком леске легко было приметить среди низкого орешника и резнолистной малины - но то была уже забота Чеслава, чтобы слабый нервами Шенфельд её не увидел. Она встряхнулась, облизнула морду, низко опустила голову к земле, пошла медленно краем поляны. Волчий облик отрезвлял, вносил спокойную ясность в мысли и давал ощущение безопасности - по сравнению с обострёнными зверьими чувствами слух и нюх человеческой ульвийской ипостаси были ограничивающе слабы, пусть и куда сильнее восприятия обычного человека; но ночь, определённо, была дрянная - что для празднества, что для охоты.

х      х      х

Белым мороком, глазами тёмными, вздыбленным загривком - только на мгновение ясно показалась и тут же переменила шкуру, гладко и в одно мгновение скользнула из одной ипостаси в другую, явилась, нагая, встрёпанная и злая, как чёрт, явилась и с бегу спросила, из-под дрожащих губ кажа клыки:

- Жальник где?

Не задержалась, чтобы дослушать - промчалась мимо, прыжком перескочила в звериный облик и скрылась в темноте. Серая злилась, и потому забыла об осторожности в присутствии Вашки, но и злилась она не зря: кметы истоптали траву, летний дождь и летнее солнце за восемь дней убили все запахи, и она, Ярса, лучший следопыт от Алавия до Теллина, обрыскала всю поляну и не нашла ни единого толкового следа. Были, впрочем, были кой-какие интересные вещи, об которых ещё надо будет с огнянником покумекать, но это потом, сейчас - про малую допытаться, точно узнать, от чего смерть нашла.

Неслась птицей - злобу извести, голову горячую остудить, перебеситься, неслась быстро - бегом сильного большого зверя; на дол вылетела - человеком перекинулась, не сдурила, пошла широкой быстрой рысью, в траве высокой кроясь, к домам близко не подходя, на жальник повернула, вышла на голую землю, огляделась - огни у воды да редкий свет в окнах, живой души не видать. Пошла меж камней надгробных, запах знакомый из воздуха выцепляя, косясь на могилы и прибавляя шагу: не нравилось волчице средь мертвяков прикопанных ходить, потому как из-под земли-то их, спящих, и украсть можно было и… поднять.

Дрянные у людей были про их собственных покойников обычаи - но пришлись кстати, потому как гроб, Ивлином с Чесом брошенный, ещё хранил запах мёртвого ребёнка. Перекинувшаяся волком, чтобы не упустить запахов, Ярса вновь переменила шкуру, замела грязной босой ногой волчьи следы, вновь осмотрелась - и рванула обратно.

- Тепегь' - идём, - Серая, примчавшаяся к огняннику со знахарем минут через десять после своего исчезновения, схватила Чеслава за рукав, потащила, раззадоренно и довольно сверкая глазищами, и стала рассказывать: - Кг'ови нет, следа богь'бы нет, следа звег'я нет… Ты, - перевёртыш, прерываясь, наставила палец на Вашку, - стой здесь. Следа никакого нет, - говорила она, полукругом обходя камень и ведя Чеса по самой кромке воды и дальше в орешник, - одни лапти и босые ноги, и то давно. Запахов нет - уже, потому как слишком давно, понял? Но есть дг'угое.

Она шла впереди, предупреждающе вытянув руку назад, чтобы огнянник не опережал её и не свалился по недосмотру в яму, которую она и собиралась ему показать - яму под самыми кустами, свежую, с едва начавшими осыпаться правильными сторонами, яму под человека - маленького человека, детёныша, - в метр на полтора, нерадиво и кое-как прикрытую ветками. Ярса присела, подняла что-то с земли и, выпрямившись, показала своему спутнику:

- Ты видишь? - она, только догадываясь, что и как люди могут различить в темноте своими полуслепыми глазами, поднесла к его лицу руку с тонким, иссохшим и скрутившимся листиком мяты в цепких когтистых пальцах. - Здесь близко не г'астёт метвы. Это он пг'инёс, - Серая мотнула головой в сторону, где остался Вашка, - и выг'онил. Им пахнет, потому что с собой таскал. Он тут был, - всё это время перевёртыш говорила тихо, почти шептала, потому что не могла также знать, насколько хорошо слышат люди и не может ли услыхать их разговор Шенфельд, - но сказал, что нет. Он вг'ёт здесь, и вг'ёт пг'о звег'я: гг'об пахнет зельями. И мёг'твым г'ебёнком. Может, это Ше-фельт её?.. - она снова почесала за ухом, поморщилась. - Он знает свою вину о чём-то и гнетётся... Он говог'ил новое? - и, не дав сказать, тут же ответила на свой первый вопрос: - Он, впг'очем, слишком тг'ус и тихий.

+2

15

Шефнильд и стоял покорным столбом где велено, опустив нескладные руки плетьми и отупело двигая челюстями. 
    Напугался он по началу, как вылетело страшидло зубастое, а оказалась девкой, стройной станом, да припомнил россказни о тважах бесовских, тех, кого Фойрр приставляет к особо усердным своим неофитам. Помощники из тважей видные, радетельные, и клады они и людей рыщут, и советчики, и блюдодеи. А как выходит срок инквизитору житья бытия, усаживается на грудь ему, и ловят последний вздох, с отлетающей душой его, и несут её, в когтях крепко - отцу своему огненному.

Как Ярса первый раз сгинула, инквизитор с Шенфильдом вроде пустячный разговор завёл – про где учился, сколько и чему, да чего в столичном муравйнике запомнилось?  Просто, на ходу, человечно так – знахарь дух перевёл, от злобной девки передохнул, настроение своё пакостное терять начал, отвечать всё бойчее, подробнее, зарываясь в память как в песок черепаха, мягкое нутро спасающая, пока не бросил огненный, мимоходом: - Любушку свою зря под замок не прячешь, у тебя ж и хворые и детвора бывают, - Вашку словно пыльным мешком по голове оговорили. Шёл дальше онемев, снова мыслей не мог собрать.
                                                  ______________________________________

   Еле поспевал инквизитор за Серой в потёмках. Только на острые лопатки иногда зырил, а остальное вниманье– под ноги, что б об пеньки колдобины не споткнуться, да от неприветливых веток уворачиваться. На краю ямы взял из её рук увядшую мятную шкурку, принюхался, - ни черта. Пришлось верить перевёртышу на слово. Коснулся горячего острого плеча, чуть отстраняя – помнил как вскинулась от искры, - зажёг в ночи плавучий огонёк- светляк, присмотрелся близко к яме, тут уже приметил достаточно.
   - Тебе, Ласточка, сподручней в темноте, приведи нашего травофила –висельника  сюда, - попросил. Ярса в заросли как в тёмную воду канула, - только поясница да жилистые ровные ноги мелькнули молочно лунным, рубцами- зарубками, чумазыми пятками.

   Скумекавший на тропинке Шенфильд куда волокут его, заартачился, в нервозности дойдя до предела, и даже удирать всполохнулся, но не осилил, сник, задышал тяжкоо на краю ямы, затрясся, и как в омут головой, без допроса, завинился отчаянно, жалостно:

   - Лжа, лжа про зверя, милсдарь, это Морошана выдумки! Человечьих рук злое дело над Реджинкой, но с чего да зачем кому такая страсть – не ведаю.. и предположить не на кого.. Я ж и нашёл её, бедолажку, - Вашка, затравленно, расширенными зрачками сверлил  рытвину,   - Ходил в лисий час, кипрей собирать, сошёл чудась с тропы – по колено в землю увяз, посветил фонарём – ельник уложен, дёрн.. я залюбопытствовал -разгрёб…признал дитёнка… - у знахаря вырвался всхлип, надрывный, - И не смог оставить её в земле… она словно снулая была, ручки ножки ещё гнулись, но мертва… Мертва, клянусь  покровом Творца и благостью Его! На горлышке ранки, как от стекла, но бескровные, щёчки тёплые…- Шенфильд зажмурился, лицо его исказилось искренней мукой, голос надтреснуто пополз вниз, как и сам знахарь – осел мешком на жёсткие лесные травы возле ног инквизитора и Ярсы, - Хотел отнести тельце в посёлок… и как хвороба меня одолела – не думок ни сил, будто высосал кто меня до донышка… людей звать – язык присох.. посадил её, вон туда, - Шенфильд поднял трясущуюся руку, указывая на камень, истерично хихикнул, зашёлся визгливым смехом и сквозь него просипел: - Да вон… Вон же ОНА!... Сидит…, - и повалился, сердешный, закатив глаза, прямо в яму.

Инквизитор машинально проследил куда указали – замер, обозревая призрак. Ледяное дыхание коснулось его, обволакивая, сползая по спине под рубаху каплями могильной росы.
  -Смотри кто тут  у нас, - шепнул он подавшейся ближе Ярсе, не разбираясь в состоянии волчицы, но пытаясь ободрить, - Мирная она, мне думается… может и вызнаем правду то… Не лезь, пока со мной чего плохого не случилось..

С чернеющего неподвижностью зеркала озера, начинал подтягиваться сизый туман, небо у горизонта чуть светлело – ночь двигалась в убыль. Давя и выкручивая в себе липкое ощущение потустороннего ужаса Чес вышел на прогалину и медленно приблизился. Девочка сидела ровно, зябко, по ребячьи, потирая ногу о ногу, словно они у неё мёрзли. Круглолицая, ямочки на щеках, большие дымчатые глаза в пёрышках тёмных ресниц – очень красивые..Белёного холста длинная рубашка, не ношенная, чистая, увядший венок на расчёсанных в пробор белокурых волосах…

  - Здравия, Реджина, - инквизитор понимал абсурдность, но время катиться, разговор заводить надо  - призрак настороженно засмотрелся на чужого взрослого, потом застенчиво, по домашнему улыбнулся, и кивнул в ответ, - Меня просили тебя отыскать, все с ног сбились… Поговоришь со мной?
Хорошо было видно сквозь покойницу  мох, грубой рваниной покрывавшей каменную скамью, на которой она сидела.
- Поговорю, ты ж не тать- моё имя знаешь, и рыскал меня,- снисходительно ответила, - Я не потерялась, я заснула, и теперь сижу здесь, батюшку жду. Позовёшь мне его?
Мёртвая аура вокруг призрака давила на огненного, вступая в глухое, пока скрытое противоречие с привычной ему стихийностью.
   - Позову, раз просишь. Расскажи только где его искать, да что с тобой приключилось?

   - Где искать? Да небось по коровникам бегает, ищет меня, - проказливая улыбка, - Думает что я запряталась от него, как тогда, когда крынку молока разбила, а я ж не нарочно, оно само мне под ноги опрокинулось, вот ей – ей! Ты ему просто кажешь, что я здесь, а как оказалась – не упомню… не серчай уж..- Реджина, словно извиняясь за беспамятство своё, пожала худенькими плечиками, - Ничего не упомню..
   - Батюшка твой наверняка где то по близости, - превозмогая гнетущее говорит Вольдштайн, - Я тебя сыскал и он скоро сыщет – дурней меня что ле? – между дружелюбных слов вплетает маг слова потайные, неслышные, и мелкие искры ворожаться  у прозрачного лица девочки, -  Давай пока посмотрим, вместе, как ты сюда дошла, одна, без провожатых?, - каменюка из земли всего то выступала локтя на полтора, рослый инквизитор присел на корточки и оказался головой почти вровень с убиенной, - Вот книжка с картинками, смотри в неё..- он развернул перед маленькой мёртвой  сложенные ладони, - День, другой назад, ещё один…Вот ты дома… Что ты видишь?
Уставилась послушно, глаза сомнамбулы, в пол лица:
   - Плету себе венок, рыжая Баська поймала муху и ест.. батюшка что то чинит в углу…
  - Что ещё видишь?
  - На столе маковники, ах свеженькие!.. кто то пришёл – разговаривает с батюшкой в сенях, мы с ним пьём квас, я зеваю,  и засыпаю крепко..

Инквизитор примечает - у него нестерпимо зудят ладони. Старые многочисленные шрамы от огня – на пальцах, запястьях, - открываются и сочатся кровью. Чес, скрипнув зубами, терпит, спрашивает ещё:
   - Посмотри внимательно, вот кружка из которой ты пила, видишь, кто наполнял её для тебя?
Стылый воздух собирается коконом, замыкая внутри себя дознователя и Реджину, кровь  стекает обильно, руки до локтей покрылись ранами, соединённые ладони слиплись мясом, в ушах нарастающий,нестройный гул, - Чес затягивает, рискуя, дожидаясь ответа на пределе сил.

  - Сейчас… призрак сосредоточенно вглядывается в кровящие линии, - Батюшка своей рукой наливает мне. Говорит что б напилась в волю, и мы пойдём далеко, далеко, и что я.. хорошая девочка.

Отредактировано Чеслав (2018-08-23 02:51:52)

+2

16

Огненный смерч, что заглотит целиком, заволакивается в злой хребтастый ветер из искры, пламя вырастает в стену чащобного леса из огонька - пламя опасно, пламя не предугадать и не обмануть - потому-то и выучились волки бежать от всякого всполоха, хорониться разлогами, и Ярса обожённая дёрнулась - не по страху даже, а по рефлексам, - когда в серой темноте тёплым, сузившим зрачки до точек светом разгорелся огонь.

Вашку слушает - бровью не ведёт, ухом не моргнёт - не жалостится. Не жалко ей ни Вашки, что уж на земле, по сырой траве, скулит-слёзы льёт, ни человечьего детёныша. Был бы свой, мхами тёплыми, молоком волчицыным пахнущий, пусть бы и чужой, незнакомый, но - с ночными-полунными глазами и тонким щенячьим лаем, - ёкнулось бы в груди, да так бы и покатилось в рык, в гнев, в бег по следам - но не ради, не ради человечьего щенка, который вырастет и станет бояться её, станет гнать её своим злым человечьим огнём прочь от своих человечьих жилищ, прятать детей от её двоеликого ведьминого взгляда.

С огнянником хвостом машет, по кустам бегает - вестимо зачем, разобраться бы да и забыть; девчушку, уж верно, в жертву, как ягнёнка, отдали, а кому - богу ли, духам ли иль какому тёмному выродью - Ярсе дела нет. Как будет стая в безопасти - тогда и рыскать, и миловать, и казнить - на то уж не поскупится.

Она почуяла её раньше Чеслава, раньше Вашкиных слов - почуяла не нюхом, выцепила присутствие не слухом, а всей шкурой ощутила, дрожью по хребту, холодом промеж лопаток; стояла девицей, обернулась за Шенфельдовым перстом - ощерила волчью пасть, настороженно наставила острые рваные волчьи уши - бессознательно, чтобы чуять лучше и слышать чутче. Ярса Серая - а на деле же почти белая, с пёстрой рыжью по хребтине и пыльно-грязная - Чеславу холкой приходилась по грудь и была волчара рослая, длинноногая, статью - гончая, шагом сутулым матёрая, с тонкой по лету шкурой, с колкой грубой шерстью на высоком шерстистом загривке; глазами тёмная, нравом беспокойная, подойти не решалась к незнакомой чуде, только внюхивалась в тонкую грань междумирья - туманы-рассветы, глубокие воды - звёзды на дне, - острую морду держа поверху, ушами прядала, на огнянника взоры оленьи косила. Перевёртыш девочки не боялась - но не могла не чувствовать, как она, с той стороны пришедшая - тропы змеями перепутаны, не найти следа, - искажает и бередит своим неправильным присутствием утекающую в чёрную воду ночь - мёртвым воздухом, тревожным отзвуком; пусть бы и мирная - но чужая, чужая, и тянет волчицу погнать её прочь, знак защитный в темноте очертить.

Инквизиторя глазами проследила, переступила неуверенно с ноги на ногу, послушала первые слова - да и в человечью шкуру вернулась, Вашку из могилы вытягивать, вопросы выспрашивать. Выволокла на примятую сонную траву, тряхнула, по щекам похлопала, гавкнула в ухо - прислонила оклемавшегося к дереву, сама - тут же, зубастая-глазастая, продохнуть бедовому не даёт.

- Для чего в петлю лез? - за руки крепко держит, а сама то и дело вбок, на Чеслава, зыркает. - Пг'ед кем винился? - после каждого вопроса перевёртыш травника хорошенько встряхивала. - Пг'ед ей, а? От малой зелями несёт - можот, ты и сготовил? Знаешь ты, что её пег'ед смег'тью снасильничали, а? - она говорила глухо, быстро, по своей неприятной привычке лезть в лицо собеседнику маяча мордой в дюймах от Вашкиного носа, но, почуяв кровь, резко отстранилась, повернула голову на запах, отвлеклась на чужой разговор - а молодчика из цепкой хватки не выпустила. - Ну, - сверкнула глазищами, - говог'и.

Много крови, много боли - Ярса слышит, Ярса чует, но ждёт, как и Чеслав, ответа - от Вашки, от призрака, а дожидается - травника тонкие запястья выпускает, поднимается на ноги, на все четыре, и, вздыбливая предупреждающе щетинистый загривок, подлетает к мёртвой в пару прыжков, лает брехасто, с взрыком - раз, другой, отгораживает огнянника длинным боком, прижимает уши, задыхаясь в плотном гомонящемся сумраке, грозится малую за руку цапануть - и, дура, цапает, забывшись, и взвизгивает шакальим визгом, отлетает кубарем, сворачивается на земле маленьким человечьим клубком. За мгновение - всю смерть, которую им обеим не должно знать, узнала - как в болотистый омут упала, в объятья тесные, неволящие, многих холодных рук, в липкий страх многих незримых острых взглядов; выкарабкалась, выцарапалась, отдышалась, вскочила - одуревшая, глаза в пол-лица.

- Все месте виноватыйи, кто скг'ыл, - с присвистом и ужасом дохнула девка инквизитору в ухо, повиснув у огнянника на плече. - Допытать, каких духов жег'твой добг'или, каких богов пг'осили - а пуще как дуг'ной сон снять, солнце вот-вот. Идём, ну, - тянет настойчиво за рукав, тянет, упрямица, с силой нечеловеческой, на призрака и смотреть не хочет, - неча тут больше искать, - глаза на раны кровящие, глубокие, опустила - хватку поослабила, хоть и держала выше локтя, - пег'евяжет тебя мудг'ила в дому своём - и сг'азу к папке ейному.

+2

17

...-Настоечки бы моей бутылёк, почтенный, пошаришь в закромах? – зычный голос Тонзы в летнем воздухе дня заискивающий, нарочито небрежный, мол так, за малостью зашёл, коли нет так и не шибко надобно.

   -Я делал ему тинктуру из амониты мускары, - объясняет Ярсе срывающимся шёпотом Вашка. Бормочет, вжавшись в дерево, уставился припухшими глазами на тонкий осоки лист, прилипший к бедру перевёртыша. Лист ровный, как разрез вострым ножом. Таким же вострым, каким  запачканные травяными соками пальцы Шенфильда срезают с пня маслянистых лисичек, таким же, каким резали тонкое, как у птенца, горло погружённой в насильственный сон Реджинке. Вашка готов смотреть на эту линию листа, как пришитый ниткой за зрачок, лишь бы не туда, не к проклятому камню, не на белую рубаху и склонившееся к ладоням инквизитора хрустальное личико.
   - Тонза очень скучал по утонувшей пятому году жене, - продолжает проникновенно бормотать травник, - И начинал он выпивать…-рослый, быкообразный медник неловко кланяется Шенфильду поясно и бережно прячет за пазуху флакончик дутого стекла, - Делал раз в пару месяцев, каждый раз писал сколько капать, мизерно,  да заставлял повторять, - Вашка сам цепляется за жёсткую голую девку, не хочет что б его отпускали, страшится чёрного леса за совей спиной, и муки душевной внутри себя, а пуще всего – той, белёсой, голоногой, в невестином венке увядшем, - Я ж не знал… я ж измыслить не мог и додуматься….- его отброшенные кисти падают, как отрубленные, Ярса ускользает.

   Могильной гнилью светится венок Реджины. Холодом несогреваемым веет от личика и рук её, изо рта – чудится инквизитору, - ползут мушки чёрные, проворные, и кукольные глаза, ресницами опушённые- пустые, бездумные. Клонится мёртвая головой,  хочет уткнуться в кровящие ладони, открытые раны. Чеслав и пытается разомкнуть их, отпрянуть по добру по здорову – а не может, словно парализованный- скованный. Надрывнй лай под ухом – остервенелый, злющий, требовательный, как ухабы на ровной дороге, - дёрг звуком, дрёг, шмах! -  тёплой ежистой шерстью по щеке мазнуло, запахом мокрых листьев,  - инквизитор прянул, выдохнув как пловец, руки отводя, - призрак с плачем стоном в  другую сторону ёрнулся, и раскурился летучим дымком по над особным камнем без последа.

   Чуть не сел, тут же, от навесившейся Ярсы, - Ты давай, сударыня Ласточка, нежнее…я не плетень чай,- кое как шутканул, противной слабостью чувствуя упадок сил магических, - Идём идём…. Обойдусь я без его перевязок. Эй, чадофилус,  благодатных ровильческих полей, высокая и малыя, - это уже Вашке, сидящему спиной, сцепивши нервные руки, - Сведи нас  к дому батюшки малолетней Реджины, да без выкрутасов, - нашарив в поясной сумке  моток чистой холстины Вольдштайн начал сам, на ходу, обматывать ладони на одной, а после второй руке, еле еле хватило только что б не мокло, - А  то спокойным не помрёшь. И вообще, - Чеслав прикусил зубом ленту перевязки, что бы надорвать концы и завязать покрепче, - Забудь про верёвку, слышишь меня? Не умереть ты должен, - отстрадать. Помнить, каждую минуту жизни,  дело рук своих, искупить, замолить, возвращать и поддерживать жизнь – и омоется, через позор и боль душа твоя, и простится.
Знахарь топал молча, опустив вымученные глаза, но слушал внимательно. Лукавый инквизитор, навидавшийся самоубивцев, знал чем подцепить экзальтированную натуру, держащуюся на волоске отчаянья над дном бездны, и слова его пали в  благодатную почву.
                     

....В низкой старой бане, на окраине Ровильче, пальцами спицами торчат в рассохшемся подоконнике тонкие церковные свечки, мерцают. Орэся сидит на полу, подобрав ноги, в праздничной рубахе, просторный ворот сполз, оголяя смуглое беззащитное плечо. Венка нет на ней, косы распущены густой смоляной волной до пола. Бесформенная мягкая фигура перебирает её послушные пряди, разговор ведёт еле слышный, потаённый, лишь для двоих. Девушка кивает, всё ниже опуская голову, словно становящуюся неподъёмной, словно отражение той, призрачной.. Оплывающие свечки дрожат и гаснут в духоте – одна за одной...

                     
   - Здесь живёт, - Вашка указал на небольшую белёную известью хату. За высоким добротным плетнём, горбатой грибной шапкой, еле виднелась над ним тростниковая кровля.
  - Подожди нас здесь. Приметишь оказию какую – ори во всю глотку, словно тебя режут, буди народ, усёк?
   - Усёк…

   Инквизитор толкнул резную калитку – не заперто, и настороженно пошёл к хате. Под рубахой, уцепившись на шнурке с амулетом у него затаилась дригло, чуть живая – уж очень она мертвячьих духов боялась, и только только от Реджинкиных эманаций отошла, как снова улиткой закаменела, чуя недоброе.
   Дверь здоровая, под рослого, открылась без шумно, намаслянные петли не скрипнули, словно ждали  незванных гостей.  Ярса, порыскав вокруг хаты сунулась за инквизитором, хоть он и отмахнулся рукой, - постой ка ты, ретивая, за порогом, да разве такая слушается?
   В сенях пусто, тихо, ступили в жилую горницу. Толстые глинобитные стены, на окнах – занавеси, большая печь по середине, кочерги, ухваты, плошки да чугуны хозяйственные, образ Творца в углу. Лампадка возле него без пламени, и в печном горниле – пусто. Везде чисто по нежилому.
Один огарок в черепке теплится, на столе крытом светлой скатертью, за ним и сам хозяин сидит – Тонза Медник. Плечи горой, бошка брюквой, нос как пятак, но с кулак – бык быком, только рогов да бубенца на шею не хватает.

....Вашка сидит на лавке под плетнём – прутиком в пыли узоры выводит, думу думает. Так увлёкся что и охнуть не успел, как колеченная пятерня ему рот заткнула…

   - Чего вам, проходимцы, в моём доме надобно? – густым басом вопрошает Тонза. Спокоен, вроде и не удивлён даже, но слышно что голосяру сдерживает – не хочет шума до соседей.
   - Что бы ты ответ держал за мученическую смерть ребёнка, да за бедовость с нашими товарищами, - не став ходить кругом да около заявил инквизитор, пожалевший что его арбалет не под рукой, - могучий селянин начал подниматься после его слов.
   - Обороть меня желаете? – с ухмылкой от уха до уха спросил он, стремительно поднимаясь и поднимаясь, вытягиваясь бесконечным телом,- Чес аж проморгался,- Чур меня!,-  на его руках вспыхнули языки пламени, слух уловил в сенях шорохи, но не до оглядок уже было, -  Тонза, упёршийся лобастой бошкой под потолок, и раскинув на всю горницу, от стены до стены мозолистые лапищи, и камнем пал на инквизитора.
   - Хватай лесную блядину!, - четыре грубые руки клещами вцепились в Ярсу, душа за горло, крутя, оплетая заговорённой сетью.

Отредактировано Чеслав (2018-09-20 23:50:20)

+2

18

Не узкой тропкой - тенями сумрачными-перемежными, сном троелистого клевера, лисицыным следом - прошла тихо, не вспугнув стрекочущих пискливых варакушек с гнезда, не шевельнув чутких седых туманов, нагнала двоих - уж одетая, не придраться, только венок, терпко чахнущий, не стала надевать - так и оставила висеть на еловом суку.

- Пг'авильно, пг'авильно! - громко всунулась в разговор, подлаивая Чеславу - по волчьей привычке высказываться вслед за словами состайца всей стаей. - Пг'остится, замолится… Люццан-вой миластю.

Высказавшись, тут же спокойно и замолчала, да так и шла всю дорогу, кумекая себе что-то; молча же обрыскала все дворовые углы - никого, ничего. Чуть не под локоть инквизитору сунулась, почуяв человечье присутствие в хате - уж так её горячка била кому-нибудь морду поломать да горло изорвать за другов подкошенных. На лосяру-Медника Серая фыркнула только, зубы показав: и не на таких лосей хаживали, да с голыми руками, да с боками, от голода впавшими.

- Oel tspasyang ngaru, - низким, раскатистым рыком пообещала она, вытягивая из ножен острый бельдюк.

х      х      х

Егеря плечисты, осанисты, ростом - повыше даже долговязой девки Ярсы, а идут шагом рысьим, мягким, так что и чуткий, нервный Вашка, притулившийся на низкой колченогой лавке да думкой тяжёлой занятый, не услыхал их тихого подкрада; рот зажали, с лавки стянули - замычал-застенал было, да тут же и умолк, бедолажный, когда его по виску саданули пудовым кулаком. Тут же, под забором, и оставили, да пошли, сети загодя расправив, на выблядка лесного - вон, маячит светлой расчехранной башкой в полутьме сеней, да ножичек, в локоть длиной, бликует от свечи в когтистой лапе, - пошли осторожно, тихо, как на опасного зверя. Велено им было суку зубастую живой изловить, да так, чтобы и не изувечить - потому и шли, почитай, без оружья, а с одной охотничьей хитростью.

Но что для человека змеиный шорох тихих шагов - для ульва резкий дробный стук копыт табуна; развернулась - сталь в руке, оскалина на губах, сети узрела - разом скакнула вбок, не далась; да узка горница, мала, всюду под ногами плошки-черепки, ступить оборотнице некуда, развернуться места нет. Поплясала, пометалась меж двоих охотников - тут и сети на неё готовые; а девка-то скинула людскую шкуру да людские одёжи, раззявила пасть, рванулась с задних лап широким прыжком из чужих рук - да и выдрала егерю половину трахеи, высунув узкие челюсти в прорехи бреденя.

А и сети те непростые, волшбой заговорённые: накинул на неё волчатник тенёту - верёвки змеями слепыми поползли, медленно поначалу, осторожно, нащупывая, а как завертелась волчица в их полоне, забилась белой рыбиной на дощатом полу, норовя и второго егеря за ногу прикусить, так и начали её путы душить, рёбра тисками железными зажимать.

Волчатник не дурак — не глядя ни на своего товарища, ни на инквизиторя, Тонзой занятого, достал из светца лучинку, поджёг неспеша от огарочка, да прихватил волчицу больнюще за загривок, под самый нос пламя тонкое подсунул, грозя верёвки поджечь, и спросил — быстро, требовательно, глухо:

Звать как? Живчей отвечай, гадина.

И испуганная оборотница, не думая, обратилась, чтобы называть своё имя.

Яг'са, Яг'са! — заорала девка, в ужасе пытаясь отпрянуть от огня. — Пусти!

Егерь для пущего послушания дичалую дивчину ещё подержал, волосы льняные на кулак накрутив, отволок в сени да и пустил — а сеть-то волшебная своё дело сделала, такой силой оплела, что не обратиться Серой теперь, не вырваться. Как поняла вильчица человечий обман — заорала, забилась птицей, зарычала; кого Вашка не добудился, те аж с лавок попадали. Такой атас девка своим ором дурнявым подняла, что вслед за ней все псы деревенские вой-разлай затянули, зарвались с цепей, сипло, брехасто задыхаясь от злобы и сдавивших глотки ошейников, — и пошёл гомон, полетела тревога-сумятица по дворам враньим граем, чёрной стаей…

Полыхнуло - обернулась девка, смолкла и уставилась во все глаза, обмерла вся, побелела, как полотнище: стоит посерёд комнаты Чеслав, а по горнице огонь мечется псом бешеным, вскидывался под низкий потолок, дым уж по хате ползёт, горячий треск, угарный жар; дёрнулась оборотница, крикнула глухо, заскулила — сама не своя, точно зверь загнанный, в глазах ни разумения, ни узнавания, в голове бедовой, даром что светлой — дурман-туман, одна война, и многая смерть, и многий страх, и цепляется она, сама не сознавая, за ловчего, жмётся к его ногам, хватает за руки - лишь бы вытащил, лишь бы не оставил.

Только выволок её егерь на улицу - обвалилась крыша Тонзовой хаты, искры посыпались, да взвилося пламя - зло-высо́ко, жадно, гневливо. Множится, ширится пламя в волчьих глазах, сплошной стеной встаёт - явственно, живо пред взором Ярсы то, что видела она много лет назад, и, как и много лет назад, запрокинула она, заполошная, голову, выгнулась в чужих руках, завыла — отчаянно, исступленно, жутко, завыла голосом страшным, недевичьим, нечеловечьим, так что и выронил её ловчий из рук, по первому страху-то, и долго, долго дрожал тот вой по-над лесом — бессильной злобой, волчьим зовом; и Ярса, сквозь человечий окрик, сквозь боль тяжёлого, осерчалого удара, слышала, как ей откликались волки — братья ей младшие, одного звериного естества — серая шкура, острые зубы, но люди — люди не слышали, люди не ведали. И она замолчала — на время; брыкалась на чужие прикосновения, рычала — но ждала, глаза опустив, взглядом замерев настороженно, слушала чутко, а услышала согласие и вопрошенье — завыла вновь: низким, леденящим, утробным воем, глядя прямо в глаза своему пленителю — исподлобья, не слушаясь уже ни его брани, ни его угроз.

х      х      х

Лежит на земле, связанная, оплетённая говором, как русалка в сетях, с кожей своей бледно-золотящейся, с волосами остриженными, встрёпанными, с травой-муравой перепутанными, и зырит глазами злыми, страшными, в пол-лица, болотными огнями горящими в пожарищных отсветах, смотрит так, словно уже ничего вокруг себя не помнит — а то и правда, что не помнит, одна ненависть чёрная, глухая, осталась, и теперь хоть кто с ней заговори, хоть кто руку протяни — одинаково клыки вострые ощерит, одинаково мёртвою хваткой вцепится и уж не отпустит, покуда пальцы не отгрызёт — пусть бы и Меднику, пусть бы и Гильему. Губы, раной щербатые, подбородок острый — в людской крови; рука, из сетей выпростанная, — как хищная птичья лапа, с сухими перекатами мышц да с когтями крепкими, длинными, острыми. Пусть и в путах — огрызается, дивчина, близко к себе не пускает: поняла уже, что егерю её обижать не велено было, что ни огнём, ни железом стязать не будет. Так и ходил вкруг неё охотник: зайдёт с головы — она лапой когтистой замахнётся, с ног подойдёт — забрыкается, кобылица, и чёрт знает, как с сукой с этой сладить: увечить-то приказано было, ежли гадина лесная вырываться будет, а она ж сама и вцепиться норовит.

Но уж, конечно, сладил, ухватил за сеть на спине, поволок, отпинываясь от её попыток укусить или впиться когтистой рукой в мясо; да только оборотница-то, даже и в человечьей личине, тварюга тяжеленная, пудов под пять, так что идёт егерь медленно, горбатясь, переводя дух. Кой-какой люд уж повысыпал из хат, промаргивается; мужики всё больше за головы хватаются — от криков Ярсиных больно недобро вчерашний праздник поминается, — да тут же бегут воды таскать, соседней будить, бабы знаки обережные в воздухе чертят грубыми от стирки пальцами, ахают-охают - оно и немудрено: тащат девку по деревне — та орёт голосом страшным, такой змеёй выгибается, точно все демоны из неё разом лезут, и ко всему нагая, как ведьма, да от Медникова дома - дым коромыслом, пламя на сажень подымается, точно, точно ведьмовство — страсть что деется, убережи Творец от беды…

А дюжина серых мороков - хищными промельком, тенями предрассветными, никому не зримыми, - летит через лес.

Отредактировано Ярса (2018-09-30 10:40:32)

+2

19

Как закривилось лицо Тонзы вкривь да вкось,  будто  кусок мягкой глины в руках растяпы- гончара, как потянулось  дюжее тело сотней позвонков под самую притолку, - дошло до инквизитора что от человечьего давно под этим кровом едино только дух жил, и тот  лишь малой Реджинкою сохранялся.

Что за враг нечистый помыкал телом медника? По воле самого несчастного, или по злой ворожбе соседской ?- Вольдштайну было не до размышлений – вспухший мешок с костями, урождённый Тонза, растопырив загребущие оконечности, ринулся на него, готовый рвать, в землю топтать, беседами не утруждаясь – и убил бы на месте, кабы инквизитор, руки вскинув, не отпихнул его гудящим огненным потоком, изо всех сил. Пламя, нацеленное без промаха, охватило исполина, живыми змеями оплетало, горящими когтями втыкалось, жгло, жарило, глодало – Тонза заметался, пытаясь сбить, погасить – сшибая лавки, кадки, ухваты да горшки  у печи, в дребезги!  – инквизитор не опускал рук, не давал нелюдю хода из огненного водоворота. Горело уже всё вокруг – стены, крыша, занавески трепыхались беспомощными крыльями, кафтаны да шапки на крючках, брошенные у входа лошадиные попоны, подушки  и войлочные одеяла, с тяжёлым чёрным дымом, как покойники,- где то рядом заполошно выла Ярса, - Чес не мог ей прийти на выручку, всё в огне- искры осиным роем до потолка – бабаах! – провалился шмат тростниковой кровли, с рыхлой пылью, - пора удирать без огляду. Инквизитор к дверям – ревущий Тонза, с кусками дымящегося мяса, отстающим от костей бросился, волоча ноги на перерез, всё ещё огромный, тяжёлый как бык, - инквизитор в другую сторону – а там лишь хлипкая лесенка на глухой от дыма чердак, - взлетел по ней, голову от горящей трухи прикрывая. Медник сунулся было следом – но на первых же ступенях проломил, бычара, штакетину, заорав должанул тонкие жердины, - как пойманная в кулак муха забился о стены хаты, - всё пошло ходуном и цепляясь балкой за балку, - рушиться. С чердака Вольдштайн, даваясь дымом,шатаясь, через дыру выбрался на расползающуюся под ногами крышу, и с ворохом тлеющих камышин скатился, как с горки,  - грохнулся в пахучие малиновые заросли у плетня.

Не шибко высока высота,  и кусты огненному  милосердно подстлались – не разбился Чес, только ободрался, да сознание отшибло кратковременно – как раз оборотницу егерь успел за шкирятник  к дому старосты доволочь без сантиментов.

Пришёл инквизитор в память, лежит, смотрит на звёзды в небе, что почти растворились в утренней дымке..где то топот, гомон людской, растревоженный  а ему что до этого..и так сил магических трачено было, на волшбу для убиенной, а теперь и остатки выплеснул.. голову не хотелось поднимать, - мутит, веки тяжёлые, - к Фойрру под хвост пусть всё катится..  – но дригло  настырно пищала что то, прямо в ухо, тащила лапками за воротник, щекотала нос,   в хоре людских голосов прорезался хриплый клёкот Ярсы, и Чес упираясь в землю и морщась поднялся через силу.
  - Не сплою я , не сплю, угомонись, - подставил ящерице руку, на которую Даги прицепилась, сложив изумрудно чёрные крылья, отряхнулся от пепла и листьев малины, вывернул на видное место бляху с фениксом, до поры подсунутую глубже под воротник и пошёл. Правда не к общему сборищу, а к догорающим остаткам хаты.

   - Утра доброго, почтенные, – громко окликнул селян, ещё суетящихся с вёдрами вокруг пожарища. Те нестройно ответили, таращась на чужака.
  - Дело Инквизиции тут, не откажите в помощи.
   - А чой тебе от нас надобно, Фойрров пособник? – ответил вихрастый нагловатый парень, пока остальные жались, разглядывая невесть откуда взявшегося огненного. Кое кто перешёптывался, признав Чеслава виденным за столом на марьяннике  среди общего гульбища.
   - В соседе вашем, Тонзе Меднике, жил не тужил дух демонический, - Вольдштайн специально говорил спокойно и негромко, кучка людей, прислушиваясь, сблизилась к нему, - Он и малую порешил, кровинку свою, с пособниками, - раздались тревожные голоса – вопросы… - Кто веретено колдовское  запустил,  что потянуло жизни на дно бесовское, сгубил душу Тонзы и дщери его – того сыскать надобно. Если хотите спать спокойно в своих домах и за детей не боятся, что найдут их, опоганенными, как Реджину, в чащобе лесной, - помогайте.
  - Ищем среди углей кости да куски мясные, - пояснил инквизитор, - Наши алхимики из них много чего прознать смогут. Если чего странное  в руки достанется – тоже несите, - и двинулся  к почерневшим стенам.
Пара  тройка крысами ныкнулась по хатам, от греха подальше, остальные, растерянные всем навалившимся, да пьяноватые, кто ещё в венках покоцанных, – потянулись за инквизитором ковыряться в головешках.
                                  ___________________________________________

   Ран, почивавший на мягком тюфяке гусиного пуха, почти проснулся, заслышав голоса да скулёж под окнами. Его, сонного, с полуночи перенесли в летний флигилёк у старостиного дома.
   - Кто.. чего там? – еле еле моргая пробормотал он.
   - Пастухи стада гонят на выпас, да собаки лают на галок, спите, милсдарь, - маленькая натопленная горница, окна зашторены, тускло светит в углу ломпадка у лика Творца, у лежанки инквизитора мягких округлостей силуэт.
   - Подниматься надо… Дело же.. Куда там Чеська запропастился?
   - Кто, простите?
   - Да сослуживец, - долгий зевок, - Вместе ж приехали.. по делу убиенной Реджине..
   - Какой сослуживец? – медово тягучий голос умело изображает удивление, - Вы, господин хороший, вчера  в одиночестве до Ровильче жаловали…
   - Как так? – вяло удивился Суарес, примащиваясь удобнее на бок, ладони складывая под щёку, - Вроде ж вдвоём..Туманится что то в голове..Правда один? Ну один так один… Сон про златогривых кобылиц досмотрю .. и за дела..
   - Правильно милсдарь, досматривайте… - с пухлых пальцев на лицо  рыжего инквизитора  слетели капли сонной росы, - Днём и за дело примитесь..
                                                            ___________________

   Большой двор у старосты, утоптанный, вишни по краям. Часты на нём и сходки о делах сурьёзных, и посиделки с медовухой– Морошан каждому селянину рад, половине Ровильче  деверь, крёстный, либо побратим – со всей почти округой в родстве- кумовстве.
Туда и затащил егерь Ярсу, - бросил, затихшую,  у дровяной кладки , да сам поодаль встал – пусть народ дивится на девку повязанную. Но глаз не спускал.
Старосте уже бабки шептуньи, расспросившие мигом бравого ловчего, доложили и про поимку белянки, и про смерть одного из пары волчатников, и про пожарище –что  сгинул Тонза  в горниле огненном, но и второй Фойрров пёс с ним голову сложил.
Подождали пока люд накопится, наговорится. Знали – все будут ждать слова старосты Великая и Малыя, без него ничего не решится и не сдеется.

Вышел Морошан, на крыльцо- высокий, важный, чутка хмельной ещё, заткнул пальцы рук под шёлковый пояс – под животом бочоночком. Люди собравшиеся, кое как одетые, кто в исподнем, кто в одеялах на плечах, женщины в некрашенных ночных рубахах, косы трёпанны со сна, мужчины  с отёкшими мордасами, бороды вениками.  Все мятые, ошарашенные. На Ярсу глядеть стремаются – парни по моложе только зырят одобрительно, девчины косоротятся, по солиднее кто глянет – да и сплюнет сразу, отворотится  и оберёгом лоб свой черканёт.

Небо уже синевато белое, утреннее – солнце тусклого золота горбом выползает, медовым отсветом по лицам мажет.
   - Родные и други мои!, - обратился староста к собравшимся, - Налетела беда в наш милый край, злое дело сотворилось над безвинным чадом, и залились сердца наши, неутешно, горем и слезами.
В толпе раздались сочувственные всхлипы женщин. Мужчины, пощипывая бороды, слушали  во внимании кое бывает у не до конца проспавшихся людей, ловя слово.
   - Кто из нас не молился, кто не просил Всеотца о поимке и покорании лютого зверя? И вы и я – лбы в кровь поразбивали у алтаря, радея за справедливость. Свечи в локоть высотой ставили. Молитвы заказывали, отец Фрихтор каждую записульку помнит, - тучный  священник, незаметно вышедший вслед за старостой, патетично закивал головой, так что железные очки чуть не съехали с его носа, - Все стенали и просили пресечь и наказать изверга, порешившего жизнь детиночки.
   -И услышал нас Всеотец ! , - голос старосты, зазвучал колокольным отзвоном, тяжёлой медью, - Охотники наши, одной жизни ещё лишившись, изловили дичиху срамную, мясоеда, убивцу под чужой личиною, - зверя  перевёртыша, вылюдье лесное!, - он эффектно указал пальцем на скорчившуюся в сетях Ярсу.

Люди державшиеся до той поры от пленённой подальше, прихлынули, ещё и запоздавшие  с соседних дворов подтянулись,лезли друг другу на плечи, - в оборотницу тыкали пальцами, галдели уже яростно, вот и первый булыжник полетел – правда пока мимо, чей то неловкой рукой.

   - Не касайтесь её, друже,  даже вилами! – Морошан важно развёл ладони, призывая селян к покорности, - Судить мы её будем, судить и наказывать, - по заветам Всеотца и по милости его!
   - Судить! Судить! – жарко загомонила толпа.
    - Судить! – заорал Чес приближаясь к старостинуму двору с кучкой людей, помогавшем ему на пожарище. Народ заоглядывался на его хриплый голос, притих гадая – эт ещё кто и зачем вылез?

   - Гляньте, тетушка, - толкнула острым локтём Хамониху Дина, - Это ж второй инквизитор, из приехавших до ночи, по которому  Рэська сохла! А мы то с ней гадали куда он, чертяка трепливый, запропастился от гулящей кумпании.
   - Какой второй ? –рассеянно  переспросила простоволосая трактирщица, закутанная в козью шаль до колен, - Разве был второй –то?
   - Ну хорош вам, чай память то уже не девичья, - ехидно отозвалась молодуха, - Вы нас сами с ними и отправили – покормить да усадить, двое их было, запамятовали?
   - И ничего я не сохла, - ввернула хмурая Орэся, кутающаяся по самый подбородок в такую же как у женщины, приходящейся обоим смуглянкам родной тёткою, шаль, - Подарил безделушку, за красивые глаза, - молодец, а уж куда звал, да что плёл – не моё дело, я валиться на спину  под каждый куст, как некоторые, привычки не имею, - девицы обменялись колкими взглядами.

  - Судить! Да не эту глазастую, - Чес махнул на Ярсу, словно ничего в ней диковинного и не было, - Она припадочная, болящая, от родни через забор удрала, с неё взятки гладки.
   - Дак она ж служилого человека порвала, - обеспокоенно проговорил ближайший мужик, - Вусмерть.
   - И голяком!, - пискнула щекастая толстуха рядом с ним.
  - Служилый сам, не разобравшись, на неё с рогатиной кинулся, ульв ему примерещился, с пьяных глаз, - инквизитор как взаправду было дело между оборотницей да егерями видеть не видел, поэтому молол языком что ни поподя, но тоном убедительным, - Ночи сейчас тёплые,она  телеса прохлождала, так и голова горячая  в разум приходит. Столичные лекари на такое особые рецепты пишут, почасовники, с печатями, особенно сударыням со свербением в чреслах.
   - И што – таки помогает?, – вякнул какой то зубоскал, под сдержанные смешки соседей, - Чегось ржёте, как кони над овсом? У меня жена, того етого….

Сбитая с позы обвинителей толпа, ещё не успевшая  распалиться гневом, загомонила снова – но уже потише и рассудительней. Ульвов в их краю отродясь не бывало, а про огненных  всякого непотребства все наслышаны, и увериться, что голая девка, с думалкой не на месте, шлялась в марьянник с инквизитором им было куда легче, чем представить её в косматой шкуре лютым зверем.

   - Приветствуем в Ровильче, господин инквизитор, - подал голос Морошан, сдержанно улыбаясь, думая : "Жаль не здох ты, семя демонячье." Он успел уже покрутить ситуювину в своей голове так и эдак, перешепнуться с Фритхором, да с домашней бабкой, у его ног на ступенях сидящей, которая и сплозла старой лисой незаметно куда, - Я посёлочный староста, Морошан Стрыяс, не извольте гневаться что у нас после марьянника  этим годом не спят до полудня, как у честного люда принято, а спозаранку ор и суета. Вы, видать, разведали уже чего?
   - Тонза Медник своими руками дочь порешил, - кивнув на  приветствие старика громко ответил Вольдштайн, - В его виде давно среди вас злобное отродье проживало, - ахи охи раздались со всех сторон, шёпотки, кое где слышалось , - Да я давно замечал за ним странное….- - О том поведал дух Реджины, - толпа боязливо сгрудилась плотнее, - И сам он себя выдал, пытаясь меня жизни лишить. Был кто то из односельчан у него в пособниках, - весомо проговорил инквизитор.
   - Что за горе без вины на наши головы, - лицо старосты исказилось страданием, - Кто ж мог в таком деле ему играть в руку? У нас, на округе, с магическими талантами то не ахти пыхти. Я отродясь - без малейшей искры, и на кого подумать – ума не приложу. Может залётный кто смутил его?
  - Сам хотел бы знать, - скосил под наивного Чес, - Тёмное пока дело, неясное.

У кого рыльце в пуху, ясно красно, – но что с ними прикажете делать сейчас усталому инквизитору? Тыкнуть пальцем и сжечь прилюдно здесь, под вишнями – толпа могла вздёрнуться, не отдать старостишку. Вязать по рукам ногам, да вместе с сонным Суаресом на телеге, как баранов, до инквизиторских застенок везти? – силы были на пределе, магии – крохи, а ещё ведь Ярса и товарищи её, да волчатник где то под боком трётся(егерь , увидя что настроения толпы переменились, пятясь пятясь - растворился в тенях душистого сада).

  - Днём дознаем супостата, а сейчас бы покемарить чуток, где нибудь, - инквизитор перевёл взгляд на спелёнутую сетями Ярсу, - Нам.
   - Под мой кров пожалуйте, - солидно выступила Хамониха, прямо глядя на инквизитора, - Устроитесь отдыхать в лучшем виде, милсдарь, вкусно есть сладко спать, - трактирщица с достоинством поклонилась, - получила в ответ согласный кивок.

Вроде как и делу конец, до полудня, расходись честной народ бока долёживать, а бес там был – оживились да заёрзали, кто то кругаль подсолнуха достал – лузгать принялся, там кувшин- другой медовухи по рядам пошёл, пересохшии глотки подвлажнить, и все, как гуси на верёвочках – за инквизитором к Ярсе пошлёпали. Чес даже не сразу просёк с чего такая свита. А многие видели как девку крученную, вопящую, так что кровь стыла и собаки с цепей рвались, егерь в пыли волочил, да от пятерни её вертался, интересно ж – каким макаром инквизитор реханутую в трактир доставит? Сам староста на крылечке верстовым столбом встал – вроде  по хозяйски двор озираючи, а Фритхоф да бабки шептуньи  откровенно шеи повытягивали, куда и все наблюдения ведя.

"Что б у вас глазопялки повыкатывались"
, - зло подумал Чес, к оборотнице приблизясь, да краем видя вокруг нездоровое внимание.
Ярса лежит, дрожит, лицо скривлено, патлы светлые на нём, меж них глаза чёрным блестят – зырит вроде в упор, а признаёт ли – Фойрр знает.

   - Слышь, отец, одолжи хламиду свою, верну,- потянул с плеч тощего близорукого старичка заплатанную накидку,  сделал с ней в руках ещё пару шагов, как к зверю лесному – толпа замерла, по одолече, тихое утро,только подсолнух кто то нервно лузгает, - медленно опустился совсем рядом с Ярсой на землю дроглую.

- Сударыня Ласточка,  с добрым утром, это я, Чеслав, чуешь? – заговорил тихо размеренно зная что вильчыца на слух не жалуется, и вроде как шутливо, что бы успокоилась да в рожу не вцепилась, - Не хорошо девам на земле холодной лёживать,  да и сети рыбьи тебе не к лицу, местный люд таких модностей не разумеет, - наклонился совсем близко, в лицо заглядывая, - Я тебя сейчас укутаю и заберу, [Na jasni zori, na tychi wody] - с дичайшим акцентом, но по звукам верно  проговорил строчку ульвийской песни,  - руки в это время всё приближались и мягко положили на оборотницу ветхую накидку, - Помогай, а то грохнемся, - подсунулся, обнимая под связанное тело, и вот не будь вокруг разинутых ртом да ошалевших глаз -  не осилил бы с земли поднять, но на миру и смерть красна, - Ярса ещё за плечи уцепилась свободной граблей, - скрипнув зубами подгрёб поудобней и потащил к высокому срубу трактира. Туда уже вперёд Динка с Орэсей убежали, а Хамониха рядом пошла, в шаль кутаясь, думая о чём то крепко.

Возле дома Чес приостановился – стены крепки, оконца малы, входная дверь дубовая, с железной оковкой – из такого и не выскочишь, коль приспичит.
   
   - Удобнее нам, хозяюшка, в месте будет где воздуху по более,
- обратился он к Хамонихе, - Вон, сенник у вас, - мотнул головой на лёгкий сарай, - Там и расположимся, не примите за обиду личную.
   - Как желаете, велю вам туда трапезу поднести, - сдержанно ответила трактирщица, и в дом подалась. А инквизитор с Ярсой – к сеновалу.
Народ потоптался маленько и по дворам разошёлся, дальнейшего истории развития ожидать.

   Инквизитор ношу живую в кучу соломы  брякнул, аж выдохнул и сам рядом сел. Ярса всё молчком.
  - Ты головой не шарахнулась где? Молчишь будто язык прикусила, – поинтересовался, сам узлы сетей тронул. – Ух пламя… - они сами под его пальцами  в затяг пошли, оборотнице жилы передавливая. Вытащил кинжал тонкий, подцепил – а ничего, режется как пенька обычная. Только уж шибко ссохлись, как не старался инквизитор пилить аккуратно – двустороннее лезвие, заточки бритвенной, где сеть резало, там и кожу бледную, оставляя штрихи- порезы.
   - Поспим чуть, - болтал инквизитор за делом, и себя и перевёртыша отвлекая, - Разыщем приятелей твоих, да индюка рыжего – старостишку и  кодлу его  на дознание – с каких пор и зачем сквернодея Тонзу они ровильческими караваями прикармливают. Ивлина надо сыскать – в осведетели, и Вашку – непременно, он вообще на них главный указчик. Да и если други твои почивают до сих пор – он может прочухаться им живее вспомощит.

Руку вторую Ярсе первым делом высвободил, а тут  возле сенника льняной подол в прорехи стен замелькал и стучится кто то.

  - На, - сунул клинок перевёртышу, - Справишься дальше сама, - поднялся и за дверь вышел. Дригло под потолок залетела, пристроилась – следит как ульв сеть подрезает да дерёт с себя.

Орэся, умытая, чистенькая, к стене плечом привалилась, кисти  козьей шали теребит.
   - Я вас пришла  за стол  звать.
Шаль сползает, неудобная, под ней рубашка тонкого полотна, нефритовая нитка у девичьей шеи подрагивает.
    - Нам обещались сюда снеди доставить.
   - Понадеялись что не откажите с нами трапезничать .. Но воля ваша. Пройдётесь со мной хоть до кладовых, что б не тащила я полные руки.  А я вас за это прощу, сударь инквизитор, что вместо меня вы  лихо лесное на марьянник обхаживали, - крутит на палец шерстинку, смотрит исподлобья с вызовом.

Хоть и мёртв Тонза и сладилось всё с селянами без крови, но дело этим не кончено, и бросать оборотницу одиночкой  не следует, но как отказать в малости, если такие глаза бирюзово тягучие, бархатные, и неудобная шаль всё ползёт, открывая смуглое плечо? Ушёл инквизитор с девушкой, к Ярсе даже не заглянув, - не надолгое ж дело вроде как..

Отредактировано Чеслав (2018-10-14 22:38:03)

+2


Вы здесь » Легенда Рейлана » Личные отыгрыши » [24.06.1081] Праздник и волчьи ягоды.